— Может, в другое шоу возьмут? — ехидничает. — Я видел, появилось что-то новое... про ослов.
Зал взрывается хохотом. Даже уборщица ухмыляется, швабра звякает в ведре.
Я стою. Ноги — как ватные. Руки — трясутся. Галстук — душит.
Выбегаю из студии. Иду по улице. Телефон трещит. Люди оборачиваются, тыкают пальцами.
Это конец. Кажется, что каждый прохожий насмехается надо мной.
Забегаю в подворотню. Хочу скрыться. От камер, от людей, от этого пиздеца, в который превратилась моя жизнь. Но я выберусь, я уверен.
За мной идут двое.
Останавливаюсь. Прижимаюсь к стене, жду, пока пройдут мимо. Но шаги замедляются.
Оборачиваюсь.
Крепкие, как бычки. Лица обветренные, загорелые, будто они только слезли с какой-то долбанной стройки. Глаза — пустые. Как у мясников перед забоем.
— Тимофей Светов? — басит тот, что пошире в плечах.
— Автограф хотите? — огрызаюсь.
Голос хриплый, но ехидный. Будто у меня не карьера рухнула, а просто плохой день.
— Он самый, — бросает второй. Сверяет меня с фото на телефоне. Ухмыляется.
И тут — удар.
Кулак здоровяка врезается мне в переносицу.
Хруст.
В глазах вспыхивают белые звезды, но я не падаю. Спина упирается в стену, ноги подкашиваются, но держусь.
Он стоит. Ждет. Смотрит, как я шатаюсь, как кровь течет из носа, капает на рубашку.
Ждет, когда я кинусь в ответ.
— Вот ты сука! — шиплю. Губы липкие от крови, во рту железный привкус. Замахиваюсь, бью со всей дури — но промахиваюсь.
В ответ — удар.
В челюсть.
Зубы скрипят, будто перемалывают стекло. Голова запрокидывается, но я все еще на ногах. Адреналин жжет, боль где-то далеко.
Он снова ждет.
— Да ты издеваешься?!
Снова замахиваюсь.
И тут — третий удар. Снизу. В подбородок.
Щелчок. Темнота.
Глава 20. Наташа
Поезд ритмично постукивал по рельсам.
Скоро подъезжаем.
Мой телефон замерцал новым уведомлением.
Соцсети кишат заголовками о лицемерии Светова:
"Лживый образ семьянина"
"С позором изгнан из шоу!"
"В долгах как в шелках"
"Со Световым разорвали все контракты"
И вдруг — свежее видео: “Новое лицо звезды”
На видео Тим — едва его узнала — пытается спрятаться от назойливой камеры. Ругается, матерится. Раздутое лицо, сломанный нос, заплывшие веки. Люди за кадром потешаются. Он убегает и прыгает в такси, которое тут же срывается с места.
Кто это сделал?
Спонсор? Или…
В памяти всплывает Дима. Вчера. Перрон. Его суровый взгляд.
— Мамочка? — сонный голосок вырвал меня из раздумий.
— Да, солнышко.
Шурик кривит сонное личико, потягивается. Поезд его убаюкал.
— Мы приехали?
— Почти.
Люди в купе зашевелились, стаскивают сумки с полок. Кто-то звякнул стаканом о подстаканник, проводница ворчит, собирая постельное.
— Уже скоро, — повторила я, наблюдая как за окнами проносились заборы и домики. — Нас уже ждут.
Такси свернуло с шумной дороги на знакомую узкую улочку. Я прижалась лбом к стеклу. Дом Сашиного детства. Все здесь как тогда, когда мы с ним были в последний раз.
Уютный двор — утопающий в зелени, с кривой яблоней, под которой когда-то мы с Сашей пили чай, смеясь над его детскими фотографиями. Небольшой дом с голубыми ставнями — точь-в-точь как в моих воспоминаниях. Крыльцо чуть покосилось от времени.
И у ворот — она.
Его мама.
Ветер трепал её седые волосы, собранные в небрежный пучок, а в глазах — нетерпение, радость, что-то щемящее.
Я вышла, открыла дверь такси, и Шурик выпрыгнул первым, озираясь с детским любопытством.
— Наташенька… — свекровь сделала шаг навстречу, и голос её дрогнул.
Я не успела ответить — она уже обнимала меня, крепко, по-матерински, и в этом объятии было столько тоски и нежности, что ком подкатил к горлу.
— Простите, что так редко… — начинаю я, но она качает головой.
— Ты приехала. Это главное.
Она отстранилась, смахнула слезу тыльной стороной ладони и тут же опустилась перед Шуриком.
— А это кто у нас такой большой? — голос её стал мягким, певучим, каким бывает только у бабушек.
Шурик смотрит на нее серьезно, потом вдруг улыбается своей детской, чуть кривоватой улыбкой — точь-в-точь как у Саши.
— Ты моя бабушка? — спрашивает он.
Она рассмеялась, но в этом смехе слышались слёзы.
— Да, родной. Я твоя бабушка.
И тут он неожиданно бросился к ней в объятия, прижался щекой к её плечу. Она замерла, будто боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть этот момент, потом осторожно обняла его, закрыв глаза.
А за калиткой тихонько стоял Сашин отец, наблюдая за нами.
Высокий, чуть сутулый. С такими же, как у Саши, резкими скулами и густыми бровями, но уже седыми. С морщинами у глаз, которых раньше не было.
Он молчит, но в его взгляде — целая жизнь.
Шурик замечает его, отходит от бабушки и подходит медленно, осторожно, как будто чувствует что-то важное.
— Это деда? — спрашивает он, оборачиваясь ко мне.
Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.
Шурик вытягивает руку, как его учили знакомиться со взрослыми. Дедушка аккуратно берет ее ладошку кончиками пальцев. А замет опускается на одно колено, медленно, будто боится спугнуть, и вдруг — обхватывает внука руками, прижимает к груди.
— Сашка… — шепчет он.
Затем аккуратно встает, берет наши сумки, а бабушка уже тянет Шурика за руку:
— Пойдем, я пирог испекла. С вишней.
— А папа тоже любил вишневый? — спрашивает Шурик, и дедушка замирает на секунду.
— Очень, — отвечает она тихо.
И мы идем в дом.
Мы — те, кто продолжает жить, помнить, любить.