Тим лениво поморщился.
— Нат, перестань. Он ребёнок, скоро всё забудет.
Я застыла, глядя на него.
И вдруг всё стало кристально ясно.
Отвращение подкатило к горлу, и я больше не могла выносить его присутствия.
— Тим. Мы разводимся. Тихо. Без скандалов. Завтра же я...
— Мам! — сдавленный крик из детской перебил меня.
Этот разговор вдруг стал неважным. Я бросилась обратно к сыну.
Шурик сжался в комочек, вцепившись в потрёпанного плюшевого динозавра. В детских глазах блестели слёзы.
Я опустилась на край кроватки, чувствуя, как дрожь от колен поднимается вверх, к сжатой челюсти.
— Да, малыш?
— Это… я виноват? — его шёпот резанул больнее ножа.
Сердце остановилось. В глазах защипало. Я сжала его горячие, липкие от слёз пальчики.
— Солнышко… Ты не виноват. Ты — самое драгоценное, что у меня есть. — Каждое слово приходилось выталкивать через ком в горле.
— Тогда почему... — он всхлипнул, и в этом звуке была вся детская вселенная, рухнувшая в одно мгновение.
Я не нашла слов.
Просто обняла его так крепко, будто могла впитать всю его боль.
Когда его дыхание наконец выровнялось, а пальчики разжали мою ладонь, я вышла...
Тим ждал на кухне. Перед ним — две кружки.
— Чай? — он подвинул одну в мою сторону.
Спокойно. Будто мы только что вернулись с прогулки.
Я сделала глоток — горький, странный привкус.
— Ты права, Наташ. Я изменился. — Его голос звучал чужим. — Хочешь развод? Получишь.
Облегчение ударило в грудь.
Тихий развод. Без стресса для сына.
— Но, — его глаза стали ледяными, — только когда я скажу.
Комната внезапно поплыла. Кружка выскользнула из рук.
— Что ты...
Тим наблюдал. Без эмоций. Без сожаления.
— Скоро всё поймёшь, — его голос растворился в нарастающем гуле в ушах.
Тьма накрыла меня тяжёлым покрывалом, унося в бездну.
Глава 3. Наташа
Я открыла глаза.
Голова раскалывалась — каждый удар пульса отдавался острой болью в висках. Язык прилип к пересохшему нёбу, словно во рту насыпали пепла.
В комнате царил полумрак. Который час?
— О, мамаша проснулась, — над ухом прозвучал скрипучий, чуждый голос.
Мир плыл перед глазами, как размытая акварель.
Незнакомая женщина рылась в моём холодильнике, её движения казались неестественно медленными, оставляя в воздухе тягучие следы.
Звуки доносились приглушённо:
Хлопок дверцы.
Шуршание упаковки.
Это кошмар. Этого не может быть.
Но когда я попыталась подняться, ноги подкосились.
Нет.
Это реальность.
Тело не слушалось — мышцы стали мягкими, бесполезными, как мокрая тряпка.
Мысли путались, цепляясь за обрывки воспоминаний:
"Я дала Шурику жаропонижающее..."
"Потом чай..."
"Тим подал мне чашку и..."
— Что... — Я попыталась приподняться. — Кто вы?!
Кровь стучала в висках так яростно, что казалось, её гул разносится по всей квартире.
— Органы опеки, дорогая, — её голос резал как лезвие, а глаза блестели ледяным блеском. — Проверяем условия содержания ребенка.
Тим стоял в дверном проёме, и от одного его вида по спине побежали мурашки. Я чувствовала себя мышкой в лапах кота — беспомощной, обречённой. Желудок сжался в комок, когда до меня дошло: это всё его рук дело.
— Ты... — язык прилип к пересохшему нёбу. — Где Шурик? Где мой сын?!
Я пыталась кричать, но голос звучал хрипло и тихо, будто сквозь вату. Как в тех кошмарах, когда кричишь изо всех сил, но звука нет.
Темнота поплыла перед глазами при мысли, что он сейчас один, испуганный, среди чужих людей.
Женщина окинула меня оценивающим взглядом, будто разглядывала подпорченный продукт на полке:
— А мать, судя по всему, в неадекватном состоянии.
Эти слова врезались как нож между рёбер.
Я машинально потрогала лицо — горячее, липкое от пота.
В животе похолодело.
Что же он мне подсунул?
Женщина методично рылась в моих кухонных шкафах, будто искала улики. Каждый щелчок дверцы отдавался болью в висках. За спиной монотонно бубнил мужской голос.
— Давно у ребёнка такие проблемы? — спросила женщина, будто читала по бумажке.
— Какие проблемы?! — наконец вырвался у меня настоящий, истошный крик.
Что они сделали с моим сыном, пока я была без сознания?!
— Мать не в курсе о состоянии ребёнка, — раздался за моей спиной тот же монотонный голос, будто диктофонная запись.
Я попыталась обернуться, но шея не слушалась.
Попыталась встать.
Оперлась на диван — руки подкосились.
Мир перевернулся.
Я очнулась в дверях детской, не помня, как здесь оказалась.
Шурик спал, его ресницы были влажными — плакал перед сном.
Он цел…
Невыносимая тяжесть спала с сердца, и ноги сами подкосились от облегчения.
Я подошла, дрожащей рукой проверила лоб — тепло, но не жар. Жаропонижающее еще работало.
Значит, в обмороке была недолго.
Тишина в комнате давила, словно я действительно застряла в кошмаре.
Умиротворенное личико сына одновременно успокаивало и пугало до дрожи:
"Они могут забрать его. Прямо сейчас. Пока я такая — слабая, с трясущимися руками, мутным взглядом и заплетающимся языком."
Тим стоял в дверях детской, расслабленно опершись о косяк, руки в карманах.
Его ухмылка резала больнее лезвия.
— Что... ты мне... подсыпал? — я подошла к нему, и комната закачалась, как палуба во время шторма.
Он усмехнулся, явно наслаждаясь моментом.
— Лучше подумай, как это выглядит со стороны.
Его голос донёсся сквозь ватную пелену, будто из-под воды.