Я молча налила себе кофе, ощущая на себе тяжёлый взгляд Ольги Артёмовны. Её глаза методично фиксировали каждую "ошибку": занавески (слишком дешёвые), холодильник (перегруженный детскими каракулями), мои руки (со старым маникюром).
— Наташа, — она резко повернулась ко мне, — а ты не против, если я сегодня заберу Шурика из садика? Пусть люди увидят, какая у него заботливая бабушка.
Её улыбка растянулась до ушей. Взгляд — ледяной, изучающий, как у следователя на допросе.
— Он сегодня не идёт в сад, — автоматически соврала я.
— Как странно, — голос стал приторно-сладким, — Тим говорил, у вас всё в порядке.
В дверях появился Шурик, потирая сонные глаза. Ольга Артёмовна мгновенно перестроилась, распахивая объятия:
— Внучек! Иди к бабушке!
Но он инстинктивно прижался ко мне, зарывшись лицом в складках халата.
Он её не узнал.
Воздух на кухне стал густым и тяжёлым. В глазах свекрови промелькнуло что-то опасное.
Она достала телефон, театрально делая селфи с Тимом.
— Сыночек, улыбнись! — её голос звенел фальшивой нежностью.
А я наблюдала, как мой взрослый муж автоматически втягивает живот и выпрямляется в "одобренной мамой" позе. В его глазах читалось только одно — вечный, неутолимый голод по материнской любви.
Она хвалила его успехи, но каждый комплимент был отравлен. Каждое "молодец" — ударом хлыста.
И я вдруг осознала.
Она сделала его таким. Готовым на всё ради успеха.
Шурик устроился за кухонным столом с альбомом и карандашами. Я наблюдала, как кончик его языка высовывается от усердия, как он морщит носик, когда линия выходит не идеальной.
— Что рисуешь, зайка? — спросила я, присаживаясь рядом.
Он не ответил сразу. Довёл до совершенства последнюю деталь, отодвинулся, оценивая работу.
— Нашу семью, — наконец произнёс он.
Я заглянула через его плечо — и сердце остановилось.
На бумаге были три фигуры.
Я и Шурик, крепко держащий меня за руку.
И одинокая мужская фигура в углу листа.
— Почему... папа так нарисован? — выдохнула я, боясь спугнуть эту детскую откровенность.
Шурик пожал плечиками, но карандаш в его руке дрожал от напряжения.
— Он всегда так.
— Глупости! — врезался резкий голос Ольги Артёмовны, но в нём дрогнула нота неуверенности. — Рисовать надо правильно. Вот мой Тимоша в твоём возрасте изобразил меня с кастрюлей — я тут же порвала этот ужас со словами: "Я не кухарка, я — актриса!" — она закатила искусственный смешок.
Тим за столом съёжился, будто снова стал тем самым шестилетним мальчиком, ждущим маминой похвалы.
Меня будто ударили эти слова. Не представляла, как можно так обращаться с собственным ребёнком.
Свекровь схватила со стола красный карандаш, грубо пририсовав фигуру Тима рядом с нами.
— Вот, смотри. Теперь правильно.
Шурик молча сравнивал два варианта, потом поднял на нее взгляд, в котором не осталось ничего детского.
— Но это неправда, — тихо, но чётко произнёс он.
Ольга Артемовна замерла.
— Ты просто... ещё мал, чтобы рисовать, — пробормотала она, но её голос зазвучал неубедительно.
Я прижала сына к себе:
— Твой рисунок чудесен, солнышко.
Свекровь вскинула голову:
— Если много баловать, вырастет размазня, — прошипела она. — Мой Тим стал звездой, потому что я не позволяла ему расслабляться!
Её взгляд прожигал меня ненавистью. Потому что я смела любить своего сына просто так. Не за достижения. Не за соответствие ожиданиям.
Когда Тим вышел ответить на звонок, Ольга Артемовна внезапно схватила мою руку.
Ее хватка была ледяной и цепкой.
— Думаешь, я позволю? — прошептала она. — Зачем ты пытаешься всё испортить? Тимофей годами шёл к этому! А ты вздумала развестись?
Я попыталась вырваться, но ее ногти впились в мою кожу.
— Тимоша успешен и любит вас. Чего тебе неймется? — ее глаза сверкнули. — Если бы не он, где бы ты была? Не думала?!
Я молча вырвала руку. Не стала ей даже отвечать.
Просто разбила яйцо на сковороду, наблюдая, как белок мгновенно сворачивается в язвенно-белый комок.
Глава 7. Наташа
Сегодня выпускной Шурика.
Всего несколько дней — и Тим уже "идеальный отец".
А Шурик... Шурик будто ожил. Снова улыбается. Перестал подолгу смотреть в одну точку. Стал есть нормально.
Мы подъехали к садику, и у меня перехватило дыхание.
Двор превратили в рекламную площадку "Зайки-мозайки". Везде — огромные баннеры с ушастым логотипом, шары в фирменных тонах, даже воспитательницы — будто с рекламного постера, в одинаковых платочках.
Я стояла у входа, сжимая букет, пока Тим настраивал камеру для прямой трансляции.
— Ты уверен, что это нужно? — прошептала я, глядя, как он поправляет галстук с тем самым дурацким зайцем.
— Контракт обязывает, Наташ, — он даже не поднял глаз. — Дети — наше будущее, бла-бла-бла.
Наше будущее.
Но он не видел, как Шурик за его спиной сжимает кулачки, репетируя улыбку. Как его глаза метались в поисках хотя бы капли одобрительного взгляда. Как он поправлял костюм, который теперь казался мне лишь насмешкой.
Когда в калитку сада повалила толпа маленьких выпускников, Тим включил камеру и преобразился.
— Друзья! Сегодня особенный день! — его голос зазвучал втрое громче, чем обычно. — Мой сыночек выпускается из садика!
Он схватил Шурика, поднял его на руки, как реквизит. Мальчик замер, потом включился — улыбнулся, как учили.
— Скажи: "Соки "Зайки-мозайки" — самые вкусные!"
Шурик повторил. Я видела, как его пальцы впиваются в папину рубашку. Как он цепляется за эти секунды внимания.
А Тим?
Он смотрел не на сына. На экран телефона. На цифры зрителей в трансляции.
— Ну что, семья? — театрально обнял он нас.
И тут же подскочила ассистентка в идиотской заячьей шапке.