Она знает о колонии и наркотиках? Но откуда? Я никогда никому не рассказывал!
– Мариш, я пройду любые обследования, – отбиваюсь почти беззвучно. Помещение не очень большое, наверняка все нас слышат, а такие вещи мне не хочется обсуждать на публике. Ещё и камера, как назло, с микрофоном. – Любое лечение. Хочешь, за границу поедем? В любую клинику. Прошло уже много лет, всё давно вымылось из организма.
Нужно сказать что-то короткое и ёмкое, что быстро развеет её сомнения. Но разговор о колонии – долгий, одной фразой тут не отделаешься. И мне тупо не хватает слов. Ещё и толпа вокруг, как назло…
– Нет, Алексей, прости. Я не могу. Мне очень жаль, правда.
Марина растеряна. Я верю – ей действительно жаль, но что мне с того?
Она разворачивается и выбегает из кафе. Жесть! Получается, я ещё и день рождения ей испортил… Бегу следом, но Олег – её брат – оказывается рядом с ней быстрее. Он преграждает путь, не подпуская к сестре, пока она садится в машину.
Я, естественно, не собираюсь опускаться до драки или скандала на потеху публике. Поэтому молча позволяю любимой уехать.
Я и без того сегодня актёр погорелого театра… Завтра этот спектакль будет во всех соцсетях и на всех каналах.
Просто разворачиваюсь и ухожу в другую сторону… За руль мне сейчас нельзя – сперва нужно как-то унять разболевшееся сердце. Я категорически не готов к такой развязке!
– Эй, Лёха, подожди! – Сергей с друзьями догоняют меня.
Торможу, хотя желания объясняться с ними нет.
– Камон, бразер, не бери в голову. Завтра будет новый день. Перетрёте с ней в спокойной обстановке и всё порешаете. Гоу в “Страдивари”, будем поднимать тебе дух.
– Маринка – коза, – бормочет рядом Оксана. – Может, решила набить себе цену? Стопудово, поломается и прискачет обратно, будет ещё прощения просить.
Эти разговоры мне крайне неприятны. Но я настолько раздавлен отказом, что воспринимаю всё как смазанный фон, очень далёкий от моей реальности.
Я тону. Мне не хватает кислорода и нет мотивации рваться к поверхности. Я слишком слаб, чтобы пережить эту боль и этот позор. Да и зачем, если я не умею дышать без Марины? За год напрочь разучился.
Парни что-то говорят, куда-то меня тянут. Я хочу остаться один, чтобы меня никто не трогал. Хочу с собой наедине вариться в собственной катастрофе. Но у меня нет сил сопротивляться, и я тащусь вслед за ними.
Последнее, что помню отчётливо, – это как садимся за столик и официант приносит нам заказ.
Дальше – будто ластиком неаккуратно прошлись, в памяти торчат только странные бессвязные обрывки.
Открываю глаза не дома. Белый цвет стен и противный писк аппаратуры подсказывают, что я в больнице.
Пытаюсь пошевелиться – и не могу. Руки привязаны к кровати. Что за чёрт? В вене катетер – мне что-то капают.
В палате я один. Вокруг ни души. В горле сухо, хочется пить.
В голове проясняется и появляются воспоминания, от которых сжимается сердце. Когда боль становится невыносимой, я начинаю кричать и вырываться.
Прибежавшая медсестра успокаивает меня. Засыпая, слышу чей-то голос:
– Фёдор Иванович, он проснулся и буянит…
За окном темно. В палате приглушённый свет. Рядом со мной на кресле сидит отец. Глаза закрыты – дремлет.
Мои руки по-прежнему привязаны. Всё тело затекло, а перевернуться я не могу. Что за ерунда тут происходит? Я что-то натворил?
– Папа… – тихо зову.
Он тут же вскакивает, наклоняется надо мной. В его глазах плещется столько боли, что я ею захлёбываюсь.
– Пить хочу, – шепчу потрескавшимися губами.
Отец начинает суетиться, подносит к губам бутылочку с трубочкой.
– Отвяжи меня, я хочу повернуться, – прошу.
Но папа качает головой.
– Нельзя, рано ещё.
Он рассказывает, что меня привезли сюда три дня назад в тяжёлом состоянии с передозировкой наркотиков. Всё это время я под капельницами.