Фрейлины заёрзали, бормоча что-то невнятное про «недомогание принцессы» и «нежелание её беспокоить». Ирэна подняла бровь.
— Ах, понимаю. Вы берегли её покой. Как трогательно. Однако, видя, что принцесса явно не спит и даже не в бреду, предлагаю вам продемонстрировать вашу заботу практически. Например, обсудив с ней программу занятий на завтра. Или проветрив эту комнату. Или проверив, достаточно ли у неё тёплых вещей к грядущей зиме.
Её тон, остававшийся вежливым, не допускал возражений. Фрейлины, шурша юбками, засуетились. Мэтью, наблюдавший за этим, испытывал смесь изумления и восторга. Он видел, что девицы откровенно отлынивали, но не находил времени или способа их обуздать. Ирэна сделала это элегантно, жёстко и публично, не опускаясь до крика, ставя их на место с убийственной вежливостью. Жанна, наблюдавшая из своего угла, смотрела на Ирэну с интересом.
Когда фрейлины, краснея и спотыкаясь, ретировались, а Жанна, бросив «Спасибо, папа, теперь я точно устала», демонстративно улеглась в постель и отвернулась к стене, Мэтью и Ирэна вышли в пустую галерею. Король, всё ещё находясь под впечатлением от сцены, вздохнул, проводя рукой по лицу.
-- Вы были... безжалостны, Ирэна. Но чертовски эффективны. Они давно заслуживали такого щелчка. Спасибо. Хотя Жанна, — он кивнул в сторону двери, — вряд ли оценила.
Ирэна остановилась, опираясь на холодный каменный парапет галереи, глядя в сад. Её профиль на фоне садовых фонарей был безупречен.
— Она и не должна была оценивать, Ваше Величество, — сказала она спокойно. — Принцесса должна была увидеть, что кто-то заметил её заброшенность. Что кто-то осмелился тронуть её бездельниц, — она повернулась к нему, её взгляд был серьёзным и проницательным. — Девочке нужна женская рука, Мэтью. Не фрейлины с их тягой к сплетням и нарядам и полным отсутствием реальной привязанности к девочке, а настоящая забота той женщины, которая причешет, выслушает, научит, поругает, если надо. Которая не боится быть матерью, пусть и не родной, — она сделала небольшую паузу. — А её ершистость и холодность... — Ирэна пожала плечами, лёгкая, почти невесомая усмешка тронула её губы. — Это же совершенно естественно. Вы только подумайте: она потеряла мать. Теперь её отец, её единственная опора, её герой, привозит во дворец неизвестно кого. Красивую. Молодую. Которая тут же начинает прибирать её фрейлин к рукам, завтра она заберёт отца и её положение во дворце, — Ирэна взглянула на Мэтью прямо. — Я бы на её месте, будучи подростком с острым языком и гордым нравом, готова была бы возненавидеть мачеху всем сердцем. И пыталась бы колоть её на каждом шагу. Это не личное, Ваше Величество. Это боль, страх и ревность девочки, боящейся потерять последнего родного человека.
Мэтью слушал, не сводя с неё глаз, поражаясь глубине её понимания, способности видеть суть, не обижаясь. Его сердце сжималось от боли за дочь и в то же время наполнялось теплом к этой удивительной женщине, стоящей перед ним. Она видела ситуацию яснее него самого. Она говорила о его дочери с сочувствием и трезвостью, которых он не встречал ни у кого. Он сделал шаг к ней, неосознанно тянусь рукой, желая коснуться, выразить то, что словами было пока невыразимо — смесь благодарности, восхищения и зарождающегося чувства, гораздо более глубокого, чем просто физическое влечение к красоте.
— Ирэна... — начал он, голос его слегка подрагивал от нахлынувших эмоций. — Вы... вы невероятны. Как вы можете понимать это так? Видеть её боль так, будто она ваша?
Ирэна отвела взгляд, глядя снова в сад, скрывая внезапно набухшие слёзы в собственных глазах. Нет-нет-нет, это всего лишь шаг к цели. Только цель.
Но видя его искреннее, тронутое лицо, чувствуя неловкое движение его руки, она понимала, что линия между расчётом и подлинным чувством становится опасно тонкой. С этим нужно что-то срочно делать…
Глава 5
Солнечный свет, словно жидкое золото, заливал главную площадь столицы, переливаясь на позолоте гербов, украшавших балконы знати, сверкая на начищенных до зеркального блеска доспехах королевской гвардии, выстроившейся вдоль всего пути от величественных дверей кафедрального собора до подножия дворцовой лестницы. Воздух дрожал от тысяч голосов, сливавшихся в мощный, непрекращающийся гул восторга, перебиваемый лишь резкими вскриками восторженных горожан, старавшихся перекричать друг друга, забрасывающих путь лепестками алых роз и полевыми цветами, образующими под ногами пышный, благоухающий ковёр. Колокола собора раскачивались в такт ликующему хаосу, наполняя город торжествующим звоном, сотрясавшим самые древние камни.