Дорога до дома занимает полчаса. Всё это время я прокручиваю в голове разговор с адвокатом, пытаюсь запомнить каждую деталь, каждую рекомендацию. Избегать конфликтов, фиксировать угрозы, продолжать работать. Делать вид, что ничего не изменилось.
Но когда я паркуюсь во дворе и поднимаюсь в квартиру, первое, что я вижу в прихожей — его обувь. Аккуратно поставленные ботинки, в которых он ушел вчера. Значит, вернулся.
Внутри всё сжимается. Я снимаю куртку, вешаю на крючок. Иду на кухню.
Матвей сидит за столом.
В футболке, с влажными после душа волосами. Перед ним кастрюля с борщом, который я сварила позавчера. Он ест прямо из неё, большими ложками, хлеб макает в бульон. Домашний, почти уютный жест, который ещё неделю назад вызвал бы у меня улыбку.
А теперь я смотрю на него и чувствую, как внутри поднимается горячая, обжигающая волна. Она поднимается откуда-то из живота, захватывает грудь, сжимает горло. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки.
Он поднимает голову. Смотрит на меня спокойно, даже расслабленно. Во рту суп, щека ходит ходуном. Он жуёт.
— Привет, — говорит он с набитым ртом. — Борщ отличный. Давно такого не ел.
Я молчу. Стою в дверях и смотрю на него. На его руки, которые держат ложку. На его лицо, которое выглядит так, будто ничего не случилось. Будто вчера он не угрожал позвонить нашему сыну и разрушить его будущее. Будто он не шантажировал меня. Будто не было вчерашнего вечера, слёз Ани, испуганного Егора.
— Садись, поешь, — он кивает на стул напротив. — Ты сегодня рано приехала. Думал, ты в ресторане до вечера.
Он продолжает есть. Хлебает громко, довольно. Кастрюля наполовину пуста.
И у меня возникает только одно желание.
Схватить эту кастрюлю за ручки и надеть ему на голову.
Я представляю это так отчётливо, что почти чувствую тяжесть в руках. Слышу, как борщ разлетается по стенам. Вижу его растерянное лицо, вымазанное свёклой. Чувствую, как становится легче. Как этот омерзительный, сытый, спокойный вид исчезает под слоем моего терпения, которое он так долго испытывал.
Я делаю шаг вперёд. Потом ещё один.
Матвей поднимает глаза. Что-то в моём лице, видимо, меняется, потому что ложка замирает на полпути ко рту.
— Вера? Ты чего?
Я останавливаюсь у стола. Смотрю на кастрюлю. На его руки. На его лицо.
Вдох. Выдох.
Сжимаю пальцы в кулак так, что ногти впиваются в ладони. Медленно считаю до десяти.
— Ничего, — говорю я. Голос звучит ровно, но я слышу в нём металл. — Просто смотрю.
Он откладывает ложку. На лице появляется настороженность.
— Ты звонил матери? — спрашиваю я.
Он отводит взгляд. Секунда, другая. Потом снова смотрит на меня.
— Она тебе звонила?
— Звонила. И всё мне рассказала. О том, какая я неблагодарная. О том, как ты старался. О том, что мне ничего не светит после развода.
Он молчит. Смотрит в тарелку. Я вижу, как напрягаются его плечи.
— Она сказала, что я не получу ни копейки. Что у тебя лучшие адвокаты. Что я останусь с одним чемоданом.
— Вера, не слушай её, она…
— Не слушать? — я почти смеюсь. — Матвей, это же твоя мать. Она говорила от твоего имени. Или ты хочешь сказать, что она всё придумала?
Он молчит. И в этом молчании я слышу ответ.
Я смотрю на кастрюлю. Борщ ещё парит. Жёлтые капли жира плавают на поверхности. Я снова чувствую, как руки тянутся к ручкам.
— Знаешь, — говорю я тихо, — я сейчас смотрю на тебя. Как ты сидишь, ешь мой борщ. В моём доме. После того, как твоя мать сказала, что я уйду отсюда с одним чемоданом. После того, как ты угрожал уничтожить нашего сына.
— Вера, давай спокойно…
— Нет, — перебиваю я. — Не надо. Я всё сказала адвокату. Я подаю на развод. И я получу то, что мне принадлежит. Ресторан, который я строила. Долю в квартире. И, может быть, даже часть той квартиры, которую ты подарил своей любовнице.
Он резко поднимается. Стул отлетает в сторону, ударяется о стену.
— Ты ничего не получишь! — голос срывается на крик. — Я всё продумал. Всё, что есть, оформлено так, что ты…
— Что я? — я делаю шаг к нему. — Останусь ни с чем? Ты уже говорил. Твоя мать тоже. Но знаешь что, Матвей? Я не боюсь. Я уже потеряла свое доверие к тебе. Всё остальное — это просто деньги.
Он смотрит на меня. В глазах злость, смешанная с чем-то похожим на испуг.