— Мам, а ты ляжешь со мной? — вдруг спрашивает она.
— Да, — я ложусь рядом, обнимаю её. — Не оставлю же я тебя одну на новом месте.
Она закрывает глаза. Я слышу ее ровное дыхание. И через несколько минут она проваливается в сон.
А я лежу с открытыми глазами и смотрю в потолок. Прокручиваю в голове свои старые воспоминания. Они путаются с новыми событиями. Я закрываю глаза.
Ночь тянется бесконечно.
Я ворочаюсь, ловлю себя на том, что прислушиваюсь к каждому шороху за окном. То ли ветер. То ли лифт. А может, это Матвей. Хотя зачем ему сюда приходить?
Но страх не слушает логику. Он живёт где-то в животе, вязкий, липкий, и не отпускает.
В какой-то момент мне все же удалось провалиться в сон на несколько часов. Пока будильник не выдергивает меня из сна.
Аня спит как младенец и ухом не шевельнет. Я встаю, иду на кухню, наливаю стакан воды. Стою у окна, глядя на пустую улицу. Город спит. Только редкие машины проезжают, шурша шинами по мокрому асфальту.
Возвращаюсь в комнату. Сажусь на край кровати и смотрю на Аню.
“Я должна её защитить”, — думаю я. “Любой ценой”.
Аня открывает свои глаза, сонная, волосы торчат в разные стороны. Молча садится, клюёт носом.
— Давай, просыпайся, — чуть слышно говорю я, поглаживая ее по спине.
Она молча встает с кровати и идет умываться. Тем временем я иду готовить завтрак.
— Мам! — голос Ани врывается в кухню, такой отчаянный, что я чуть не роняю нож из рук. — Мам, я забыла!
— Что?
— Костюм для выступления. Тот, с блёстками, — она вздыхает так тяжело, будто только что поняла, что случилась катастрофа. — Он дома висит. Я его вчера не взяла. Совсем забыла.
— Ничего страшного, — говорю я тихо, пытаясь ее успокоить. — Я заберу его из дома и привезу к тебе в школу.
Она смотрит на меня недоверчиво.
— Правда? Ты успеешь?
— Правда. Обещаю. Все будет в порядке.
Аня улыбается и убегает обратно собираться. А я стою, смотрю на хлеб и пытаюсь унять дрожь в груди. Ехать туда, где он может появиться в любую минуту так себе затея. Но выбора нет.
После завтрака я везу Аню в школу. Она сидит на заднем сиденье, смотрит в окно. Обычный день.
Останавливаюсь у школьного крыльца.
А может, надо было ее забрать пока из школы? На несколько дней, пока все не уляжется.
Некая тревога зарождается где-то внутри. Но если он захочет, то ему все равно не составит труда найти нас.
— Мам, а ты точно приедешь вовремя? — вопрос Ани возвращает меня в реальность.
— Точно. После обеда заеду. Я напишу тебе, так что проверяй телефон.
Она кивает, чмокает меня в щёку, выпрыгивает из машины и бежит к двери, подпрыгивая на ходу. Её рюкзак мелькает в толпе и исчезает.
Я сижу, смотрю на закрывшуюся дверь. Потом завожу двигатель и еду в сторону дома. Паркуюсь на том же месте, что и вчера. Смотрю на окна в нашей квартире, шторы задёрнуты как и вчера. Надеюсь, там нет никого.
Поднимаюсь на лифте. Ключ поворачивается с лёгкостью. Я захожу в прихожую. В квартире тишина. Его обуви нет ни у порога, ни в шкафу. Куртка не висит на вешалке.
Я выдыхаю с облегчением.
Быстро заберу вещи и уеду.
Прохожу в комнату Ани. Открываю шкаф, нахожу костюм с блёстками, в котором она должна танцевать. Аккуратно снимаю с вешалки, складываю в пакет.
Поправляю воротник блузки. Смотрю на своё отражение в зеркале. Под глазами круги, кожа бледная, губы сжаты. Я выгляжу так, будто меня только что переехали.
Я уже собираюсь уходить, когда слышу щелчок замка во входной двери.
Замираю.
Сердце сначала пропускает удар, потом начинает биться где-то в горле. Тяжело, медленно, с глухим гулом. В ушах шумит.
Я слышу шаги в коридоре.
Тяжёлые, сбитые, немного шаркающие. Я узнала бы их из тысячи. Это его походка.
Он вернулся.
Я стою посреди детской, прижимая к груди пакет с платьем.
Бежать уже поздно.
Я не успеваю даже вздохнуть, как дверь в комнату Ани распахивается.
Глава 40
Вера
Матвей стоит на пороге детской, и я вижу его лицо. Глаза налиты кровью, зрачки расширены, ноздри раздуваются. Руки сжаты в кулаки так сильно, что выступают вены.
Он в ярости.
Он смотрит на меня, и я чувствую, как воздух в комнате становится тяжёлым, спёртым, будто из него выкачали весь кислород. От Матвея исходит такая волна агрессии, что я инстинктивно делаю шаг назад. Его лицо перекошено какой-то дикой, неконтролируемой злобой.