Отключаю “Дайсон” и припадаю спиной к стене. В доме полная тишина. Гробовая. Только стрелки часов тикают.
Седьмой час, а чувство, будто продолжаются одни и те же сутки. Будто они обратились в тягучую бесконечность. Такую черную и без намека на просвет.
На мраморной столешнице стоит пустой стакан с подсохшими разводами крови. Костяшки-то он где сбил? Подрался? Стену колотил?
Хватит. Пусть теперь об этом думает “Она”. А мне нужно думать об адвокате.
Не хочу идти наверх. Не хочу заходить в собственную спальню, но одежда там. Толкаю белую дверь, и слуха касаются звук бараьанящих капель, которые тут же стихают.
Душ принимал. Значит, скоро выйдет. Я выйду отсюда быстрее.
Иду к шкафу и наспех выбираю одну из белых блузок. С одной стороны плевать какую, а с другой, хочется взять себя в руки. Нельзя быть тряпкой. Остались брюки.
Дверь щелкает, и в комнату входит Артур в одном только полотенце на бедрах. А в руках у него мой голубой шелковый халат. Тот самый, что я топтала вчера ночью.
Глава 12. Ты исповеди хочешь?!
Смотрю на скомканную ткань в его руках, а внутри хрустят осколки.
— Выкинуть хотела, не донесла, — говорю ему, и собираюсь выйти из комнаты.
— Стой. — хрипит Артур. Злится.
Кажется, теперь у него ровно две кондиции: злость и … сдержанная злость. Сейчас второе.
Он вытягивает перед собой голубую тряпку и рвет на две части с суровым выражением лица, а затем кидает ее на пол.
Эффектное шоу. И что это значит?
— Его не должно было тут быть. Я куплю тебе новый.
— Барышне своей купи, — говорю ему, поправляю блузку в руках, чтобы не смялась, и хочу выйти.
— Ты куда с вещами?
— Переоденусь в детской. И ты тоже накинь на себя что-нибудь.
— Так значит? Мы теперь чужие?
— А ты как хотел, Артур? — смотрю на него, но вижу непробиваемую стену между нами.
Неужели он не понимает, что натворил? Думает, что это пустяк? Что я могу спокойно смотреть на человека, который любил другую вместо меня? Который запросто поставил крест на всем, что было между нами, а теперь делает вид, что это ничего не значит.
Честное слово, у меня все больше возникает ощущение, что он не в себе.
— Понятно. — поджимает губы, отводит злой взгляд и кивает сам себе. — И куда ты собралась так рано утром?
Звучит как допрос.
— По делам.
— Какие у тебя дела?
Ну да, какие? Я же домоседка.
Выхожу разве что к маме, с ребенком в поликлинику или на развивашки, раз в три недели на маникюр. В остальное время здесь с котелками, с “Дайсоном”, со стиркой, с ребенком или с фриланс-заказами.
Кайфую от жизни в тепличных условиях, пока муж в суровую метель едет контролировать стройки. Какие у меня могут быть дела?
— К адвокату. — говорю, и Артур ловит легкий негодуй.
А он думал, про развод я шучу?
— Ты за ночь адвоката успела найти? — целая претензия.
— Не спалось. Кто чем мог, тот тем и занимался, — хочу его уколоть, а колю саму себя. Прямо в сердце. Ржавой такой иглой.
— К чему эта спешка, Яна? Я же сказал, мы все это уладим. Зачем лететь, сломя голову? — отчитывает меня, как отец несмышленую дочь.
Ну да, он ведь, всегда прав. Был….
— Чтобы ты эту голову не задурил, Артур. Думаешь, я не знаю, чего ты добиваешься? Ты знаешь меня, знаешь, насколько я отходчива, и думаешь, что сейчас сможешь сыграть так же. Но нет. Это баста, Артур. Поэтому нет смысла тянуть.
— А если на мошенника нарвешься?
— Значит, нарвусь.
— Яна, хороший специалист денег стоит.
— Значит, хороший будет только у тебя. А я найду злую на мужиков женщину, которая за дешево все в лучшем виде сделает. Женская солидарность, слышал?
— Ты невыносима! Порой такой упертой и ядовитой становишься, вот прям как….
Ого!
— Змея? — догадываюсь я. Дожили. Какие грани наших чувств открывается. — Значит, пока я удобная и мягкая, я зайка. Я если иду наперекор, то змея.
— Не выдумывай, Яна. Ты прекрасно знаешь, что я не это хотел сказать.
— Ага. Конечно, — киваю я. — И когда мы такими стали? Злая жена-змея, которую ты якобы "любишь", и любовница, которая не виновата ни в чем. Понятно, Артур.
— Яна, прекрати меня провоцировать.
— Слушаюсь, — отвечаю и в который раз хочу выйти из этой спальни.
— Да стой ты! — рычит Артур, и в три шага перекрывает собой путь.
Застываю. Смотрю как по смуглой груди мужа катятся не высохшие капли. Память подкидывает жестокие воспоминания. Жестокие лишь потому, что теперь все, что приносило радость, приносит боль. Порой нестерпимую.