— Зоенька… — слышится через ливень голос мамы. — Зоенька, вот ветровочку накинь и зонт, зонт тоже возьми! — семенит в мою сторону.
Она раскрывает зонт и держит его надо мной и Пашей. Мы тяжело дышим, Дима вытирает кровь. У него рассечена бровь, ошметок кожи навис над глазом.
Не зашить, будет шрам некрасивый. Господи, мне не плевать, что ли, какая рожа станет у этого мерзкого предателя?!
— Тебе надо в больницу, — не узнаю свой тихий голос.
— Лучше сразу в реанимацию! — выкрикивает папа из толпы.
Бросаю на него взгляд: он едва не выпрыгивает, благо, дядьки и братья чуть-чуть придерживают. Роста он небольшого, по сравнению с Димой точно смотрится небольшим, но забияка ужасный. Помню на семейных сборищах, свадьбах… Если где вдруг просто драка, папа тут как тут, рад почесать кулаки!
— Петр, уймись! — просит мама. — Зой, айда домой. П-п-праздник же! — всхлипывает.
Она выглядит невероятно бледной, почти белой, в пятнах света фар. В ее глазах стоят слезы точно также, как у меня. Может быть, даже больше! Больше нас всегда переживают любящие родители. Я для нее до сих пор Зоюшка-Непоседушка, которая до лет семи ходила со сбитыми коленками и ревела, если не брали играть с собой ровесники: я всегда была мелкой, выглядела младше своих лет. Раньше это было даже обидно, но сейчас я вижу в этом преимущество: никто не даст мне тридцать пять.
— Мам, я, наверное, домой. В смысле, к нам домой… — уточнила едва слышно и осеклась.
«К нам!»
Как много в этом слове.
Наш дом я обожаю, из деревянного сруба, большой, теплый, стильный…
Но есть ли теперь это «мы»?
Только недавно я гадала, как порадовать мужа, даже думала отправить Пашку на выходные, и броситься с Димой во взрослый, без всяких ограничений загул…
Но теперь все перечеркнуто.
— А как же… юбилей. Зой, гости!
Увиденное для мамы откровенный шок-контент.
Я помню ее смущение, когда она однажды приехала к нам с Димой без предупреждения рано утром, а мы… накануне отрывались по полной в гостиной, потом переместились в спальню. Я была уверена, что все-все за собой прибрала, но мама заметила кое-что и подняла. Это был тюбик, небольшой пробник согревающей анальной смазки… Она покраснела, прочитав название, и торопливо попрощалась, убежав.
С тех самых пор родители всегда-всегда предупреждают заранее, когда приезжают.
Шок-видео…
Дима стал для них с отцом как сын. Они даже называли его между собой именно так «наш сын». Дима тоже любил моих родителей: называл маму — мамой, а папу — батей. Ох, там вообще дружба не разлей вода. Между папой и его любимым сыном, зятьком!
Страшнее обиженного мужчины зверя нет! Вижу по взъерошенному виду нахорохорившегося отца, что стоит Диме шагнуть в сторону дома, где празднуют, еще одной драки не миновать.
Нет, не пойдет.
нам надо остыть. Всем.
Я крепко обнимаю маму, целую ее холодные щеки мамы и говорю извиняющимся голосом.
— Не могу, мам. Сейчас не могу. Прости, что не могу.
— Что же такое? Зой…
Мама глухо всхлипывает, раздербанивая мое сердце на кровавые ошметки.
— Что же такое… Зой… Это… Это монтаж, наверное, такой, да? Сейчас техника вперед пошла, — почти воет.
Я неопределенно качаю головой, а сама смотрю поверх ее головы на мужа и даже по скупо обозначившимся желвакам понимаю: никакой это не монтаж.
Он сожалеет, что все всплыло. Значит, быо.
А техника пошла вперед… Да, техника траха. Так, как он остервенело драл эту шалаву, муж меня никогда не имел.
Просто автомат для ебли.
Еще несколько торопливых прощаний с мамой.
— Паша, а ты с нами, да? — с надеждой заглядывает на сына.
— Не, ба… Я тоже домой.
— Мама, мы поедем домой. Разберемся, — глухо добавляет муж.
Она бросает на него короткий, осуждающий взгляд и молча уходит к нашим родственникам.
Это же позорище такое. Ма-ма дорогая… Не просто мне показать, я бы пережила. Не просто друзьям… Окей, было бы сложнее, но…