1
— Тея, дорогая, передай мне графин, пожалуйста!
Тея протянула руку и взяла хрустальный графин, полный сливового компота. Она передала его тете Нателе, сидевшей через два человека слева, и откинулась на спинку стула, не в силах ни есть, ни делать вид, что ест. Невыносимо привычный, никогда не смолкающий шум голосов родни и гостей отдавался медленной пульсацией в ушах и перед глазами.
— Конечно, съездим все вместе, — услышала Тея, как Реваз самовольно превращает отпуск, во время которого она надеялась никого не видеть, уехать, в одиночестве прийти в себя, в часть плана отца всей семьей отдохнуть в Бакуриани.
Она не хотела смотреть Ревазу в лицо, но, опустив взгляд, увидела его руку, лениво потянувшуюся к вазе с фруктами. Пальцы с аккуратными ногтями и обилием темных волосков на внешней стороне у костяшек изящно отщипнули виноградину, и, блеснув золотом обручального кольца и дорогих часов, рука поднесла плод ко рту. Тея торопливо перевела взгляд на скатерть, отыскала на ней мелкую крошку и рассматривала, пока губы не открылись и не произнесли:
— Я хочу развестись.
Получился невнятный шепот, мгновенно затерявшийся в шуме застолья.
— Я хочу развода! — выкрикнула Тея, зажмурившись от осознания, что назад пути уже нет.
Тишина. Наконец-то… но совсем не такая, как ей хотелось бы.
— Тея, дочка, что с тобой? — обеспокоенный голос матери.
— У нее в последнее время нервы…
Если Тея и пожалела о сказанном на мгновение, то этот голос, в попытке замять, вернуть все в рамки приличия, говоривший о ней пренебрежительно-заботливым тоном, вернул решимость. Она не может больше ни видеть, ни слышать Реваза. Ни жить с ним.
— Тея, сходи на кухню, подыши свежим воздухом. — Тон отца был полон приближающихся раскатов гнева.
Она молча встала из-за стола и вышла. На кухне золовка хлопотала, разливая каймак по чашкам. Маленький Гио пытался дотянуться и ухватиться за материнскую юбку из ходунков.
— Тея, возьми его, пожалуйста, — попросила Нана, в очередной раз уворачиваясь от детской хватки и продолжая разливать кофе.
Тея вытащила племянника из его тюрьмы и прижала к себе, вдыхая сладкий младенческий запах тонких волосиков на затылке. Гио заерзал в ее руках и, взбрыкнув ногой, задел край стола. Стоявшее на самом краю блюдце рухнуло на кафель вместе с чашкой и каймаком в ней, чашки, в которые Нана уже успела долить кофе, с дребезжанием расплескали напиток по блюдцам и столу. Гио заплакал, на его ползунках расползалось кофейное пятно.
— Я же просила! — устало и зло всплеснула руками Нана. Она выхватила сына из рук Теи и скрылась за дверью, ведущей в коридор.
Тея собрала осколки с пола, вытерла его, и тут на пороге возникла мать.
— Где Нана? Сколько еще кофе ждать? — Она увидела беспорядок на столе и торопливо принялась выливать остатки кофе из чашек в раковину, тут же споласкивая их.
— Не стой, протирай быстрее. Ничего никому нельзя поручить!
Тея протянула руку и, сняв с крючка полотенце, принялась протирать первую чашку.
— А ты… вообще рехнулась? Как такое можно говорить? Что люди подумают? Что мы вас не воспитывали вообще?! И мужа так позорить! Не стыдно?!
Одиннадцать чашек. Тея открыла шкафчик в поисках двенадцатой. Точно такой же не было, поэтому она достала чашку из другого сервиза.
— Реваз хороший парень, любит тебя… родители его души в тебе не чают. Квартиру вам выбили, машину… детей осталось родить. Брак — это на всю жизнь, а не «не понравилось — разбежались». У всех бывают трудности, думаешь, у меня с отцом не было? Эта чашка не от этого сервиза, куда ты смотришь? Вот вечно так, витаешь в облаках…
— Гио разбил от этого.
— А Нана куда смотрела? Вам только дай волю, все разбить норовите, разломать. Включая собственную жизнь, — мать помешивала кофе в турке. — Отнесешь кофе, сядешь рядом с мужем, и чтобы больше я такого не слышала!
Тея потянулась к самому верхнему шкафчику, кончиками пальцев нащупала пачку сигарет. Отцовские. Обычно Тея не курила, но сейчас ей требовалось что-нибудь. Что-нибудь, что могло отвлечь.
— Не кури в помещении! — раздалось, едва Тея сделала первую затяжку.
Мать смотрела на нее, словно взглядом хотела вбить в пол.
Тея открыла дверь на лоджию, и вечерний прохладный ветер лихо отбросил занавеску ей в лицо. Она сделала шаг вперед, в сумерки, оттеняемые уличным фонарем на углу и ветвями высоких пирамидальных тополей во дворе.
— Совсем от рук отбилась! — услышала Тея за спиной, и по раздавшемуся следом звону фарфора о металл, поняла, что мать понесет кофе сама.
— Девочка моя, что случилось? — Недолгое уединение нарушила тетка. — Что Резико сделал? Чем провинился?