Но было и ещё одно, более важное обстоятельство — несформированность её нового внешнего «я». Она больше не могла быть красивой, ухоженной, хипповато-богемной: этот образ был слишком узнаваемым и слишком привлекательным. Денег на новый гардероб у неё не было — нужнее были собственные чертёжные принадлежности. И самое главное — она ещё не нащупала новый образ себя.
Новая стрижка скрывала лоб и переобрамляла форму лица, но в восприятии Теи стрижка её упрощала. И пока не было возможности сделать другую, Тея предпочитала собирать волосы на затылке.
Но теперь ей пришлось «вылупиться из скорлупы», потому что Андро был в рейсе. Чтобы не ходить в центр города, можно было что-то попросить купить и занести Виталика (и она просила), но простые ежедневные покупки ей приходилось делать самой в ближайшем магазине. На свои, заработанные черчением, небольшие деньги — оставленные Андро пятьсот рублей она сразу пометила для себя как «в долг на паническое бегство».
Не сразу, но Тея заметила, что в этот раз ключ от комнаты Андро остался в дверях. А ещё на холодильнике она нашла оставленные им солнечные очки. И поняла, что «забыл» он их намеренно.
Разумеется, она зашла в комнату — не чтобы рассматривать, ей нужны были вещи. Но совсем не удивилась, увидев металлическую кровать, почти такую же, как в спальне Олеси Николаевны. Над кроватью располагалась пара книжных полок, а у противоположной стены — шкаф. Он-то и нужен был Тее. Она вытащила пару рубашек и ветровку, потому что боялась, что её собственные вещи слишком узнаваемые и не вписывающиеся в образ. Воротники рубашек едва уловимо пахли его одеколоном, а в кармане ветровки Тея нашла пробитый и мятый трамвайный билет. Разглядела полустёртые на сгибах буквы «Одеса», «3 коп.», «показуй контролю» и оставила лежать в кармане. Одесса. Тея никогда не бывала там. И пожалела, что не спросила Андро, по какому маршруту они пойдут.
Сама она пару раз ездила студенткой и пару раз с Ревазом — в Москву и Ленинград: большие города, обязательная программа экскурсий и мест, «очень хорошие люди» — друзья свёкра, которым требовалось передать подарки, калейдоскоп перед глазами и гудящие ноги. Одесса. Быть может, в этом городе не хватает чертёжниц, кто знает? Уезжать в никуда в самой большой стране мира страшно, но, пощупав трамвайный билет, можно выделить место на карте.
Тея не носила ветровку с платьем — так получался слишком явный контраст прошлого и настоящего, женского и мужского. Она надевала свои джинсы, мужскую рубашку и ветровку, солнечные очки и распускала волосы. Получалась девушка, которая отгораживалась от мира и собственной женственности бронёй мужских вещей.
Зима в Батуми была мягче тбилисской, но и дождливее. Тее со временем пришлось одолжить у Андро ещё свитера и куртку потеплее. Но хуже дела обстояли с обувью — зимней у Теи с собой не было, пришлось купить, и это сразу выбило её из месячного бюджета. Она не жалела себя, не жалела об утраченном комфорте — просто сделала выбор и теперь жила в нём.
Когда Тея в первый раз оставалась одна в квартире Литвиненко, она многого не знала. Например, где находится гараж. А теперь знала — и где гараж, и как выглядит машина. И обнаружила, что на машине ездит какой-то мужчина; он же иногда копается в гараже и вежливо здоровается, когда Тея проходит мимо, без попыток углубить знакомство. В этом совместном пользовании машиной Тея видела продолжение того же образа мыслей и жизни — «ты мне, я тебе», — что в Зестафони, что с «хорошим человеком» в квартире. «Хорошим человеком», пользующимся машиной, вероятнее всего, был Дато — ближайший, как она поняла, друг Андро. С Дато Тея была знакома заочно — по телефону, и его номер «на всякий случай» оставил Андро на тумбочке в прихожей.
Иногда — редко, в солнечные дни — Тея позволяла себе прогуляться по Пионерскому парку или просто по улицам. Для неё это означало выйти на свежий воздух, дать отдых глазам и позволить мыслям течь ненаправленно. Ещё реже она позволяла себе выйти к морю, посмотреть, как тёмные, штормовые волны бьются о гальку, и подумать в этот момент, на каких волнах сейчас качается судно, сошедшее с ремонтных верфей Николаева. Работа над чертежами требовала предельной концентрации, сужала мир до кончика карандаша и листа кальки. Прогулки «размывали» этот фокус, возвращая ей способность видеть мир целиком, в цвете и свете, а не только в линиях и проекциях. Работы она брала много, и в отсутствие Андро приходилось самой готовить.