Тея любила слушать песни на иностранных языках. Когда слов не понимаешь, куда лучше улавливаешь ритмы, рифмы. Она попыталась представить, что тетя говорит на тарабарском языке. Или что это тополя под ветром сплетничают между собой. Обсуждают, кто за кого вышел, кто с кем спит, кто собрался развестись…
— Я поговорю с ним, отец поговорит… Что бы там ни было, нельзя так. Ты же хорошая девочка…
Тетя Натела положила руку ей на запястье, и Тея тут же сделала вид, что ей надо стряхнуть пепел, чтобы избавиться от этого прикосновения.
Паломничество на лоджию продолжилось и после того, как ушла тетка. Тее почти удавалось вслушиваться больше в шорох тополиных листьев, чем в увещевания. В ход пошла третья сигарета, голова начинала побаливать.
— Иди, отец зовет, — осуждающе позвала мать с порога.
Отец по-прежнему сидел во главе стола. Реваз — на диване, положив ногу на ногу и руку поверх, массивные часы выделялись на фоне темной ткани. Больше, кроме матери, в комнате никого не было.
Тея зашла. Сидеть ей не полагалось, но и от позы провинившейся школьницы было тошно. Она оперлась ягодицами о крышку фортепиано и сцепила пальцы у застежки джинсов.
— Из всех, кто к тебе сватался, ты выбрала Реваза. Сама выбрала. Я не вмешивался. Что теперь не так?
— Все, — прошептала Тея, и это не казалось ей преувеличением.
— Я поговорил с твоим мужем. Реваз сказал, что ничем тебя не обидел. Но, может, он нечаянно? Скажи, не стесняйся.
Что бы она не сказала, возражения найдутся, понимала Тея. Тебе показалось, ты преувеличиваешь, у тебя нервы. Она молчала, дергая браслет на запястье.
— Что молчишь? Перед всеми кричать «хочу развод» не стыдно было, а теперь сказать нечего?
Тея подняла голову.
— Я не могу с ним больше жить.
Отец, наливаясь гневом, встал из-за стола.
— Сил нет больше жить на всем готовом с мужем, который носит на руках?
— Как часы? — спросила Тея.
Отец осуждающе сдвинул брови.
— Всё шуточки?
— Нет. — Тея подняла глаза и стараясь, чтобы голос был твердым, сказала: — Завтра я подам заявление на развод.
— Никуда и ничего ты не подашь. Себя опозорила, а теперь хочешь еще и мужа, и семью опозорить?! — вмешалась мать.
— Чтобы разводиться, причину надо указать. А тебе кроме своих капризов назвать нечего, — отец презрительно махнул рукой.
— Тогда напишу, что изменила, — сказала Тея почти весело, с вызовом. Раз все остальное капризы…
Ошарашенные, злые глаза Реваза остановились на ней, а затем перебежали к лицу отца, которое, окаменев, налилось кровью.
— Она больная на голову, — злость Реваза как всегда прорвалась уничижением.
— Ты… ты… — звуки были больше похожи на бульканье, на шипение. — Кого мы воспитали… Какой позор! Шл… — отец втянул воздух, но не смог закончить слово, смысл которого, впрочем, Тее был ясен.
— Отари, сядь! У тебя сердце, тебе нельзя нервничать… — бросилась к отцу мать. Она усадила его на диван, возле Реваза и кинулась за сердечным к серванту.
Отец держался за сердце, а Тея чувствовала как стремительно уменьшается под грузом обвиняющих взглядов. Уменьшается так отчетливо, что ворсинки ковра становятся на глазах крупнее.
Мать дала отцу сердечное, повернулась, подошла и влепила Тее пощечину, хлестко, театрально, с прямой спиной — не только за семейный «позор», но и как демонстрацию зятю, что воспитывала Тею не такой, не для такого.
— Утром Тамази заедет, отвезет тебя к бабушке в деревню, — отчеканила мать. — Побудешь там, пока голову в порядок не приведешь. И пока Реваз не вернется с гастролей.
По дороге от родителей в их квартиру Тея молчала. Реваз проронил на светофоре:
— Дешевая мелодраматистка.
Остаток ночи Тея провела, собирая вещи. Щека еще горела, от переизбытка в организме никотина и кофе по позвоночнику периодически пробегала противная дрожь. Реваз пил и курил на кухне, но ей было почти все равно. Тея лишь надеялась, что он не напьется настолько, чтобы прийти в спальню продолжать выяснять отношения.
Под утро, не дожидаясь приезда брата, она тихо вышла из подъезда. Тополя с ветром переговаривались на тарабарском языке, дышать стало легче. Тея дошла до стоянки такси и поймала первую же машину до вокзала. Но там купила билет на электричку не до Телави, откуда до бабушкиной деревни было полчаса езды, а к Черному морю, до Батуми.
.
2
Батуми встретил Тею косыми от ветра потоками тропического ливня. Она не успела выйти с вокзала и пробежаться до стоянки такси в тридцати шагах как вымокла до нижнего белья. Если бы не погода, можно было дойти пешком — тетя Дали жила недалеко. Но Тея побоялась, что ее австрийским «лодочкам» и кожаной сумке тогда не выжить. За мутным от воды лобовым стеклом как сумасшедшие мотались «дворники» и пальмы, раскачиваемые ветром. Длинные холодные от воды пряди волос прилипли к мокрой коже и нейлону узорчатой рубашки.