— Тетя Дали, вы уж простите, что я в таком виде, — Тея переступила в немедленно натекшей с нее лужице на полу в прихожей, — и без звонка.
Тетя — троюродная или четвероюродная, Тея вечно путалась — всплеснула руками.
— Господи, моя хорошая, проходи быстрее! Разувайся и проходи. И сразу в ванную, я сейчас халат и полотенца принесу.
— Садись, покушай.
Тетя Дали, пока Тея приводила себя в порядок в ванной, разогрела в кухне обед.
— Спасибо.
Тея чувствовала легкую тошноту, то ли вызванную голодной слабостью, то ли переутомлением. Еда обретала вкус не сразу, а постепенно, с каждым глотком и укусом.
— Очень вкусно.
— Кушай, кушай. Я чай заварила, ученики подарили, а у нас пить некому — никто не любит. А тебе сейчас в самый раз — и согреться, и успокоиться. Поспать надо. А вечером кофе выпьем, поболтаем.
— Тетя Дали, у меня к вам просьба, — Тея знала, что проговорить это надо как можно раньше. — Если позвонят из Тбилиси, пожалуйста, скажите, что меня здесь нет.
Тетя мимоходом положила руку Тее на плечо, вставая, чтобы выключить чайник.
— Я ненадолго, как только что-нибудь подыщу… Может, у вас знакомые сдают?
— Ты поешь, поспи, а я уточню.
— Тебе повезло, что ни Дато, ни я еще никого не нашли, квартира пустует. Я все думала, может сдать — все же какие-никакие деньги будут. Но в итоге получится именно так, как Андро сказал — хорошему человеку, которому нужно.
Дом, куда тетя Дали привела Тею, оказался сталинской пятиэтажкой, с высокими потолками и ампирной лепниной. На тронутой патиной бронзовой табличке на двери, пока тетя Дали поворачивала ключ, Тея успела прочитать «№6 Литвиненко О.Н.».
— Олеся очень близкая мне была. Хороший человек и хирург от Бога. Уже полтора года, как ее нет. А сын все время в море.
Тея осторожно зашла вслед за тетей, осматриваясь. В узкой прихожей было темно и пахло старым, много раз смазанным мастикой деревом. Гостиная с большим окном выглядела застывшей во времени. На кухне было непривычно и непрактично много белого, но это Тее как раз и понравилось. Оттуда дверь вела на небольшой балкон с лепными балясинами.
— Дверь в спальню из гостиной, — сказала тетя Дали.
Тея вернулась из кухни. Дверей в гостиной было целых три — в прихожую и видимо еще в две комнаты. Тетя Дали подошла к двери у массивного серванта с красивыми, резными с матовым стеклом створками, и открыла ее.
— Вот это спальня.
Очень плотные шторы создавали полумрак. Кровать — металлическая, односпальная, стояла вдоль стены, высвобождая пространство для паласа и резного трюмо, больше рифмовавшегося с сервантом в гостиной, чем с кроватью. На трюмо было пусто и наверняка уже успела осесть пыль.
— Еще четыре месяца квартира свободна, — сказала тетя Дали.
И под этими словами Тея почувствовала «достаточно, чтобы либо развестись, либо смириться».
Когда тетя ушла, оставив Тею обживаться, она зашла в гостиную, постояла у окна, наблюдая за тихой жизнью батумского внутреннего дворика, положила зажатые в руке ключи на стол и осмотрелась. Взгляд зацепился за портретное фото на стене, сделанное наискосок, как было модно в 1950-е. С фото, слегка нахмурив густые брови, смотрела курносая молодая женщина в платье с кружевным воротничком. Она была не красавица, но симпатичная и решительная. Или симпатичная своей решительностью.
Первую ночь на новом месте Тея спала плохо — не только потому, что так всегда бывает, но и потому что металлическая кровать непривычно и громко скрипела при каждом движении. Что с этим делать, Тея не знала. Возможно, нужно смазать маслом? Но где именно? Так и не решив, она встала под звуки фортепианных гамм, доносившиеся откуда-то сверху. Почистила зубы и, заметив на окне в гостиной сморщившийся от засухи кактус, полила.
Наверху гаммы сменились полонезом Огинского, и Тея с удовольствием одной рукой стучала по воображаемым клавишам вместе с играющим, второй рукой придерживая турку с кофе на плите.
Днем Тея вышла погулять по городу, прошлась по Энгельса, свернула мимо памятника летчице, к Пионерскому озеру. В парке пахло сыростью и застоявшейся водой. Тея неспеша обошла озеро несколько раз, наблюдая, как пионеры по команде тренера сосредоточенно гребут на байдарках, упрямые рыбаки медитируют с удочками, а вода полощет ветки ивы.