На ступенях ЗАГСа сделали классическое свадебное фото, с новобрачными в центре. Немного покатались по городу, сигналя встречным и поперечным, и отправились отмечать в ресторанчик возле порта. Место было не самое удачное, темное, с тяжелым духом пьяных кутежей, но найти другое в такой короткий срок оказалось просто невозможно. Здесь, по крайнем мере, их объединенные столики отгородили от остальных свободным пространством.
За столом последовали традиционные витиеватые тосты в исполнении соревнующихся в красноречии Дато и Айка, шутки, смех, и «горько» — самое уместное, что можно было сказать о них, как о молодоженах, сопровождаемое осторожным прикосновением губ Андро.
— Муж, который дома три месяца из двенадцати в году, — сказала Тамта, с сочувствием взглянув на Тею. — Я бы так не смогла.
В первую брачную ночь в гостиной на разложенном диване спала Маквала, а Тея, вытащив шпильки с флёрдоранжем из ноющей головы и сняв туфли на каблуках, босиком вышла на балкон. Арбузик осторожно покосился, принюхался к чужим, ресторанным запахам и уселся на перилах подальше.
Чуть позже на балкон тихо вышел Андро, уже без кителя, и встал рядом.
Утром они поехали в паспортный стол — менять Тине фамилию на Литвиненко и прописку в паспорте. Но оказалось все не так просто — чтобы получить паспорт на новую фамилию, требовалось со старым паспортом и свидетельством о браке съездить в Зестафони, поменять паспорт и выписаться там, и только потом поставить в паспорт батумскую прописку. Новый паспорт, который теоретически предстояло использовать до сорока пяти лет, выданный в Зестафони, Тею не устраивал, поэтому она, включив обаяние на полную мощность, уточнила, возможен ли обратный порядок — сначала на основании свидетельства о браке выписаться в Зестафони, прописаться в Батуми, а потом переоформить паспорт. Паспортистка сказала, что можно и так, главное, уложиться в месячный срок.
Но сразу съездить в Зестафони не получилось — еще несколько дней в гостиной по ночам спала Маквала, а по вечерам собирались застолья с друзьями, и лишь потом они смогли отвезти домой повеселевшую Маквалу с новой стрижкой и новым пониманием, как лучше одеваться, завезти небольшой подарок из загранки начальнику паспортного стола, выписать Тину из дома его дальних родственников, отсидеть устроенное родителями Маквалы застолье и наконец уехать к тишине.
Для замены паспорта Тее понадобилась новая фотография. Она выбрала уже проверенный свадьбой образ — нежная длинная челка, собранные в свободный пучок с выбивающимися прядями волосы, ракушки с аметистом, минимум косметики, чуть измененная линия бровей.
Фото ей понравилось, держать в руках паспорт с ним и вписанным каллиграфическим подчерком на двух языках (русском и грузинском) именем Литвиненко Тина Отариевна — еще больше. Это было и облегчение, и прощание в некотором смысле. Она не отказалась от художника в себе, но знала, что этот художник будет другим — не Теоной Джангвеладзе с дипломом Академии художеств, пытавшейся вписать свою потребность в утонченности в шершавые рамки соцреализма, а рисующим в стол до поры, вырабатывающим свой истинный почерк искателем художественной подлинности. Который, возможно, никогда не найдет эту подлинность, но по крайней мере будет волен ее искать в перерывах между чертежами.
«Полюбившаяся» Тее домком-гинеколог с поджатыми губами вписала данные ее нового паспорта в домовую книгу.
После этого не только она, но и Андро выдохнули спокойно, зная, что теперь Тея будет юридически защищена в его отсутствие.
Тея теперь боялась мыслей об Андро по-другому — как соблазна. Он стал опасен как возможность счастья, принять которую все еще было слишком страшно.
Они не спали вместе, но Тея наконец зашла в его комнату на правах хозяйки, чтобы убедиться — это действительно бывшая детская, двуспальная кровать займет в ней все пространство.
А она все еще спала в комнате его матери.
— Давай переделаем ее так, как ты хочешь, — предложил Андро.
Тея кивнула, потому что уже было пора. И сказала:
— Отведи меня к матери. Тебе пора меня представить.
Пока они ехали, Тея спросила:
— Как Олеся Николаевна оказалась в Батуми?
— С военным госпиталем в эвакуации. Она в Харьковском мединституте училась перед войной. И сама оттуда. Родители и брат, все погибли, вот и не захотела возвращаться в Харьков после войны.
— А о своем отце ты что-нибудь знаешь? — решилась Тея на осторожный вопрос.
— Он был не свободен. Мама рассталась с ним еще до моего рождения. Родила «для себя», мужчин ее поколения после войны было мало.