На вокзале в Тбилиси Тея позвонила из автомата в театр и спросила, получено ли ее заявление на увольнение и когда можно прийти за трудовой книжкой. После секундной заминки голос ответил, что да, получено, и она может подходить после обеда. Тея осторожно выдохнула, поблагодарила и положила трубку.
На автобусе она доехала до ЗАГСа и там заполнила заявление на расторжение брака. Поколебавшись, все же вписала в графу причина «не сошлись характерами». Сотрудница спросила:
— А муж где? И его заявление?
— Муж в командировке сейчас.
Работница ЗАГСа пробежалась по заявлению глазами еще раз, посмотрела на Тею и протянула заявление обратно:
— Развод по заявлению только одного из супругов только через суд.
За время обеда Тея успела доехать до театра. Глубоко вдохнув, сжала пальцы и вошла с черного входа. В отделе кадров сотрудница с непроницаемым лицом выдала ей трудовую и заставила расписаться в книге учета. Вот здесь надо было уже не просто торопиться, а бежать. Да, Реваз был на гастролях, но Тея была уверена, что свекру позвонили — не могли не позвонить, ведь это он устраивал ее на работу.
Быстрым шагом Тея вышла на улицу, толкнув тяжелую дверь. В переулке, куда выходил черный вход, было тихо и совсем мало прохожих. Оставалось свернуть на улицу, дойти до остановки, поймать такси или сесть на автобус.
Ее схватили за локти сзади, едва она свернула с переулка. Тея пыталась сопротивляться, но лишь ударилась локтем о дверцу машины, в которую ее запихнули. Там уже сидел один из друзей брата, следом втиснулся второй. Тея оказалась плотно зажатой посередине. И пока шипела от боли в локте, Тамази хлопнул передней дверью и завел машину.
— Надо же, до замужества меня не воровали, — пошутила Тея. Ушибленный локоть отдавал в плечо и запястье противной, электрической болью.
— Помолчи, — обдал ее презрением Тамази с переднего сиденья.
Точно так же, держа за ушибленный локоть, Тамази дотащил Тею до лифта, а потом от лифта в квартиру. На звуки из кухни вышла мать, с полотенцем на плече. При виде Теи, она издала полузадушенный возглас возмущения и наотмашь стегнула ее полотенцем, один раз, другой.
— Эгоистку мы вырастили! Неблагодарную эгоистку! Хочешь Академию художеств — пожалуйста! Лучше всех одеваться — пожалуйста! Замуж за кого выберешь — пожалуйста! Детей сразу не хочу — пожалуйста! — Удары сыпались и сыпались, но Тея оставалась на месте. — Ни о ком, кроме себя, думать не научилась! Ни о чем, кроме «сейчас вот так хочу»! Позорница! Отцу сердцем плохо — тебе плевать! Мать чуть с ума не сошла — тебе плевать! Брата позоришь, мужа позоришь — и хоть бы что! Неблагодарная! В детстве не била, жалела. А надо было — может, теперь бы не пришлось!
Мать выбилась из сил, замах полотенца стал слабее, а потом она остановилась. Посмотрела в глаза, а Тея в ответ постаралась не заплакать от боли. Пощечина, полученная напоследок, отдавала гневным бессилием.
— Тамази, уведи ее, плохо мне. Дышать нечем.
Брат запер Тею в детской, с Гио. В этом было и давление, и возможность освободить Нану от ежеминутного присмотра за ребенком. Гио сначала осторожно наблюдал за Теей, сидя в манеже, а потом неловко и неуверенно встал на ноги, вцепившись в край и загукал. Тея подошла и взяла его на руки. Встала с Гио у окна и принялась наблюдать с высоты шестого этажа сквозь тополиные ветви, как внизу ездят машины, ходят люди.
Позже пришла Нана с пюре для ребенка и тарелкой мамалыги для Теи. Накормив Гио, она ушла, но вскоре вернулась со школьной тетрадью и ручкой. Положила возле Теи.
— Просили передать, что ты не выйдешь, пока не извинишься. И пока не напишешь письмо Ревазу.
Рубцы от ударов на плечах и предплечьях припухли и болели. Но сейчас Тея больше всего жалела о том, что вообще поехала обратно в Тбилиси. Она могла бы с паспортом уехать из Грузии в любую другую республику СССР, сделать там новую трудовую. Или работать нелегально, но это была бы низкооплачиваемая и черная работа. Но, избалованная благополучием, побоялась.
Она просидела в комнате Гио пару дней, потом открыла тетрадь — с большими и малыми линиями и красными полями, для грузинского правописания — и начала писать.
«Ты был прав, Реваз. Я слишком увлеклась мелодрамой, а жизнь вмещает куда больше жанров. Мне жаль, что я была так наивна.»
В обед Нана забрала тетрадь, а вечером вернула со словами:
— Мало. Сказали, чтобы попросила прощения и обещала быть хорошей женой.
Следующие дни Тея просто лежала, прямо на полу, на ковре, периодически вставала, возилась с племянником и снова ложилась.
Нана пришла, усадила Гио в высокий стульчик и принялась кормить. Аккуратно набирая пюре в ложку, сказала:
— Ансамбль хотят отправить на зарубежные гастроли. Проблемных за границу не выпустят. А если Реваза заменят на другого солиста — сама понимаешь… Чем больше ты тянешь, тем больше они злятся.
Она переписала письмо, и его забрали. На следующий день Тею переодели, привели в порядок и повезли к свекрам — извиняться.
— Тея, девочка моя, ты устала быть и на работе, и за Ревазом ухаживать, я понимаю, — мягко сказал свекор. — Но надо было сказать. Зачем молча? Зачем убегать? Мы же не чужие, все понимаем. С батоно Арчилом я поговорил уже — никаких проблем в театре не будет. Будь дома, жди Реваза. Вернется — я с ним тоже поговорю. Не дело это, не маленький. Тебе теперь на ребенка надо время, пусть со своими диетами сам справляется. А ты к доктору сходи, Нанули уже договорилась — лучшего специалиста нашла. Поняла, моя девочка?
Тея кивнула.
От свекра со свекровью ее отвезли в квартиру Реваза.
Паспорт и трудовую не отдали.
Свекровь — Нанули — на следующий день отвела Тею к гинекологу. Ей сняли спираль и взяли кучу анализов, в том числе на все возможные венерические заболевания. Тея внутренне усмехнулась, поняв, что после ее «напишу, что изменила» и двухмесячного отсутствия родители Реваза решили подстраховаться.