4
Ансамбль Реваза должен был вернуться со всесоюзных гастролей через три недели — и эта мысль пускала по позвоночнику Теи тонкий ток отвращения. Больше всего она ненавидела в нем то, что он никогда не пачкался сам. Этого не требовалось — все делалось за него, его же задачей было очаровывать, поражать. И в танце — Тея признавала даже сейчас — хищная грация Реваза становилась магнитом, от которого было не отвести глаз. Но Тея видела и изнанку — сбитые в кровь ноги, ненавидимый ей легкий взмах кисти — «прочь» — как у уставшего от глупого обожания подданных падишаха, гневные истерики на малейший оттенок критики в рецензиях на выступления.
Ни Тее, ни Ревазу ребенок был не нужен, он нужен был родителям с обеих сторон, как подтверждение состоятельности семьи и как гарантия, что Тея больше не взбрыкнет.
Свекор нанял женщину, которая приходила, готовила и убирала, чтобы Тея «могла отдыхать». В этом было и его сдержанное обещание «позаботиться обо всем», и тонкая издевка над Теей, которую наличие помощницы признавало неспособной на элементарные действия по хозяйству, а самое главное — в этом был ежедневный контроль.
Освобожденная от домашней рутины Тея обосновалась на лоджии — там у «помощницы» было меньше всего причин появляться, оттуда был виден двор и там «трамвайные» окна создавали хотя бы видимость света и воздуха — иллюзию свободы. Тея вытащила из шкафчика там же, на лоджии, свой мольберт, краски, кисти, палитру. И рисовала целыми днями, не обращая внимания ни на что другое. Краски не ложились, цвета не сочетались. Иногда Тея просто мазюкала ватман крест-накрест, туда-сюда, не подбирая цвета и не отрывая кисть. Это было даже не бездарностью — издевательством, растратой дорогих красок. Гойя в сумасшествии создал «Капричос», Тея же портила бумагу и краски как ребенок в истерике. Хоть и понимала — когда эти краски и ватман закончатся — новых ей не купят.
Тея вернулась к карандашам — не потому, что краски закончились, а потому, что кота Арбузика в Батуми она рисовала ими. Карандаши были единственным связующим звеном между временем, проведенным там, которое начинало казаться полузабытым сном, и сонным, вязким кошмаром настоящего. Она не рисовала кота, но рисовала детей, играющих в классики во дворе. И периодически складывала рисунки в «самолетики», пуская их с лоджии во двор. Дети включились в игру, нарисовав мелками на асфальте тетю в окне. Тея, высунувшись из окна, позвала их рисовать. Одна паника на лице помощницы в ответ на несанкционированное вторжение уже окупала экспромт, но Тея пошла дальше — попросила угостить детей чаем с печеньем. И пригласила порисовать с собой на лоджии. Пока она учила девочек рисовать, в гостиной помощница говорила по телефону. И видимо, получила добро или хотя бы указание не мешать. Ибо — дети.
Заинтересовались настолько, чтобы приходить, трое — Мака, Тико и Гаянэ. Поскольку Тея изъявила желание заниматься с ними бесплатно, у родителей не возникло возражений. Тея позвонила всем трем семьям, наслаждаясь напряжением помощницы.