Она попросила отпуск. Вот уже несколько лет она не брала его из-за постоянной «занятости» Михаила. Из-за его бесконечных "не сейчас, Анют, давай в следующем месяце". Всегда был какой-то проект. Какая-то встреча. Какое-то важное событие.
Теперь-то она четко понимала, почему. У него была другая семья. Другие планы. Другая жизнь.
— Отпуск? — Сергей Павлович удивленно посмотрел на нее поверх очков. Его брови поползли вверх, как две мохнатые гусеницы. — Сейчас? Но у тебя же проект…
«К черту проект!» — подумала она. Всегда есть причина отложить жизнь на потом. А позже понимаешь, что жизнь прошла мимо.
— Два месяца, — твердо сказала Анна. Не просила. Утверждала. Новое ощущение. Странное. Пугающее. И немного пьянящее. — Я беру отпуск на два месяца. За свой счет, если нужно.
Начальник тяжело вздохнул. Посмотрел на ее осунувшееся лицо. На бледную кожу. На круги под глазами, которые не смог скрыть даже толстый слой консилера.
— Хорошо, — наконец согласился он. — Месяц оплачиваемого, месяц за свой счет. Дела передашь Марине.
— Спасибо, — кивнула она и вышла, прежде чем он успел передумать или, что еще хуже, начать расспрашивать.
С Мариной она будет на связи и сможет ей помочь в случае чего. Марина справится. А если не справится, то всегда сможет обратиться к ней.
Дома она достала свой чемодан из кладовки. Стряхнула пыль — они не путешествовали уже несколько лет. Всегда у Михаила находились какие-то причины. Начала собирать вещи. Методично. Аккуратно. Словно этот порядок мог компенсировать хаос в ее душе.
Летние платья — голубое в цветочек, которое она не надевала ни разу, розовое с открытой спиной, желтое с кружевной отделкой. Легкие блузки — белая, льняная, бежевая из хлопка. Шорты — джинсовые, потертые на коленях. Крем от загара — с ароматом кокоса.
Все эти вещи казались чужими. Будто принадлежали другой женщине. Той, которая любила море и солнце. Которая знала, как быть счастливой.
В дверь позвонили.
У Анны екнуло сердце. Она знала, кто это, еще до того, как открыла. Знала по особому нетерпеливому звуку звонка — два коротких, один длинный. Его привычка. Одна из тысячи мелочей, которые связывали их крепче любых клятв.
Михаил стоял на пороге. Небритый, с щетиной, которая уже довольно сильно подросла. С кругами под глазами — темными, как синяки. В мятой рубашке. Он выглядел так, словно не спал все эти дни. Может, так оно и было.
На мгновение ее сердце дрогнуло. Предательское, глупое сердце.
— Ты не отвечаешь на звонки, — сказал он вместо приветствия. В его голосе слышались и упрек, и усталость, и что-то еще. Отчаяние?
— Мне нечего тебе сказать, — она удивилась, как спокойно прозвучал ее голос. Странно. Внутри все дрожало, как натянутая струна.
Она попыталась закрыть дверь, но он не дал. Подставил ногу. Отчаянный жест человека, которому нечего терять.
— А мне есть, — его голос дрогнул. — Я порвал с Еленой.
Анна замерла. Время остановилось. Звуки исчезли. Только стук собственного сердца в ушах.
— Что? — прошептала она. Его слова не укладывались в голове. Не складывались в осмысленные фразы.
— Я порвал с ней, — повторил он медленно, словно объясняя ребенку. — Я сказал, что больше не могу так жить. Что люблю тебя и хочу сохранить нашу семью.
"Нашу семью". Как легко он это сказал. Как будто эти два слова не были разрушены, растоптаны, уничтожены его ложью.
— А как же София? — тихо спросила она, чувствуя, как имя чужого ребенка обжигает губы. София. Девочка с его глазами и его улыбкой.
— Я буду видеться с ней, — ответил он, не отводя взгляд. Это удивило ее. Раньше он всегда отводил глаза, когда ему было неловко. — Платить алименты. Быть ей отцом. Но жить я хочу с тобой.
Последние слова прозвучали почти как мольба.
Анна долго смотрела в его глаза. Серые. С этими смешными золотистыми крапинками, как брызги солнца. Глаза, которые она когда-то могла разглядывать часами. Он выглядел искренним. Несчастным, измученным, но искренним.
— Слишком поздно, — покачала она головой. Слова дались ей с большим трудом.
Глава 11
Он смотрел на нее так, словно видел впервые. Возможно, так оно и было. Возможно, он никогда раньше не видел настоящую Анну. Не ту влюбленную девушку, которая готова была терпеть и прощать что угодно. Которая растворялась в нем, теряя себя. Не ту наивную жену, которая верила его обещаниям. Которая ждала его с работы с горячим ужином и гасила в душе все вопросы.
А эту — уставшую, разбитую, но решительную женщину, которая готова была отпустить все, что у нее было, ради того, чтобы найти себя. Которая смотрела на него без слепого обожания. Которая видела его таким, какой он есть — слабым, испуганным человеком, запутавшимся в собственной лжи.
— Не говори так, — в его голосе прозвучал страх. Настоящий, неподдельный страх потери. — Дай нам еще один шанс. Мы можем начать сначала. Я все исправлю. Клянусь.
Он протянул к ней руки. Знакомые руки с длинными пальцами. Руки, которые держали ее в минуты страха. Гладили по волосам. Вытирали слезы.
Но Анна испуганно отступила назад.
— Мне нужно время, — сказала она, теребя край футболки — старая привычка, появляющаяся только в моменты сильного волнения, некстати проявила себя. — Я уезжаю.
Михаил удивленно посмотрел на жену.
— Куда? — в его голосе мелькнула паника. Глаза расширились от испуга. Он неловко переступил с ноги на ногу. Его руки, обычно такие уверенные, теперь беспомощно висели вдоль тела.
— Не твое дело, — ответила она тихо, но твердо. Скорее печально, чем зло. Так говорят, когда раны ещё кровоточат, но решение уже принято.
За окном начинался дождь — мелкий, настырный. Капли стучали по карнизу в странном несовпадении с ударами её сердца.
— Надолго? — он сделал шаг вперед. Она сделала два назад. Эта простая хореография ярче всяких слов говорила о том, что происходило между двумя людьми.
Пространство между ними заполнилось воспоминаниями. Двенадцать лет. Четыре тысячи триста восемьдесят совместных завтраков. Сотни обдуманных планов. Десятки ссор и примирений пролетели словно в один миг.
— Не знаю.
Анна отвела взгляд, разглядывая старые обои, которые они так и не успели сменить.
— Ты вернешься? — этот вопрос, казалось, дался ему с огромным трудом. Словно он боялся услышать ответ. В его тоне было столько надежды, столько непрожитой ещё любви.
Михаил провёл рукой по волосам — жест отчаяния, который она выучила уже наизусть. За последние дни она видела его слишком часто.
Анна пожала плечами. В этом жесте была вся ее неуверенность. Вся боль. Все сомнения. Большая квартира, в которой они были счастливы, теперь давила на неё своими стенами, пропитанными обещаниями, которые невозможно было сдержать.
— Я не знаю, Миша, — честно призналась она. — Я ничего сейчас не знаю.