- Что смотришь? Взгляд потуши. Думаешь, выйдешь отсюда такая?
- Ты… как хватает тебе…
Он склоняется ко мне ближе. На нём чёрная рубашка, чёрные брюки. Если бы смерть имела лица, лицо ублюдка точно бы было одной из её масок.
- Теперь так будет всегда, Аля, - предупреждает, не скрывая наслаждения моментом власти надо мной. – Либо ты закроешь на всё глазки и сделаешь вид, будто брак - это прекрасно. Либо эти стены станут видеть тебя чаще.
- В психушку меня запихнул? – тошнота усиливается.
- Пока что только в травму. Но одна выходка, и отсюда ты поедешь туда. Нет у тебя выхода, Аля.
Почему-то вновь вздрагиваю. Моё имя в устах его, как ругательство. Как напоминание, что сделал он со мной.
Только вчера… или же позавчера…
Совсем недавно…
Это был другой человек.
- Побойся Бога. Двоих уже посадили, - напоминаю ему о скандалах с жёнами дипломатов.
Сабину муж насиловал годами, а она улыбалась на камеру и публиковала фотографии мужа и детей с постами про идеальную замужнюю жизнь и вытянутый счастливый билет. В её устах пресловутое «муж купил» приобрело особенно зловещее значение.
А Лика… молодая красивая женщина с очаровательной улыбкой и светлыми глазами лежала в земле, убитая любимым мужчиной.
Сколько нас таких умирает в год?
Наташа так сокрушалась, когда в прессе все в один голос кричали, что нашей стране нужен закон, противодействующий домашнему насилию. Что домашнее насилие – это отягчающее обстоятельство. Это наказуемо.
Нельзя ждать, пока человек умрёт, чтобы сделать что-то.
Почему я её не понимала?
Почему?
- Аля-Аля. Окажись ты мудрее в тот день, сидела бы дома, борщи варила. Но увы и ах. Не ценила ты своё женское счастье, - разочарованно качает головой. – Не гляди на меня, не я виноват. Полежи, подумай, что ты делала не так.
Хочется крикнуть, что единственной моей ошибкой был брак с ним. Никак не я.
Но молчу, сдерживая порыв стереть с его лица эту тёплую улыбку. Как ему удаётся удерживать это лицо? Словно мы ведём разговор о рагу на ужин.
- Я тебя до смерти забивать не собираюсь, - обещает, глядя в глаза. – С этого дня без присмотра ты и шагу сделать не сможешь. Думаешь, только к бабам жалость испытывают? Посмотришь на фотки твои, жаба жабой. Сколько сочувствия в мою сторону? А если появлюсь на публике с царапинами на лице? – указывает на своё лицо, по которому смачно проехались мои ногти. Щетина отросла немного, но всё ещё видно. – Расскажу, как жена устроила сцену ревности. Как ударила. Как терпел.
- Не посмеешь…
- Таблетками в прессе посвечу. Мол, сидит на успокоительных. Потеряла ребёнка и сошла с ума.
Молния пронзает меня с ног до головы.
Он не знает?
Он ничего не знает?
- Это… ты его убил, - шепчу зло. – Как и нашего первого ребёнка… ты тогда настоял на аборте...
Ублюдок резко хватает меня за руку. За ту самую, в которую «промахнулись девочки с капельницей».
- Заткнись…
- Ай… пусти!
- А если нет? – шипит мне в лицо. – Что ты можешь, ничтожество? Готовь борщи, греми кастрюлями. Иначе сама о смерти умолять начнёшь.
Ублюдок резко бросает мою руку, давая мне упасть на кровать.
Мне настолько страшно, что даже тошнота замирает в пищеводе. Желудок стягивает тугим узелком. Кровь стынет в венах.
Кто это передо мной?
Почему я не видела тебя раньше?
Кто ты?
- Выздоравливай, Аля. Подумай, как лучше нафуфыриться. Какую историю всем рассказать. А я вернусь и проверю, что придумала, - угрожает взглядом, а губами насмехается.
- Ты… монстр…
- Открыла глазки? Поздравляю.
Встаёт, уходит.
А меня выворачивает наизнанку прямо на пол.
9. Алевтина: Проклятье
Мне делают очередной укол. Я послушно протягиваю руку, держу лицо, не выдавая сомнений.