- Вызвать экстренную помощь или попросить других. Ни в кое случае не пытаться доставить пострадавшего самостоятельно в больницу. Доверить это специалистам, которые верно оценят ущерб здоровью и окажут необходимую помощь.
- Но они просто уехали.
- Её доставили в больницу, - напоминает мама. – Там всё зафиксируют.
- Это в каком она состоянии, что в больницу повезли. Подумай…
- Не накручивай. Может, побои повезли снимать.
- Больница побои не снимает. Это делает полиция, прибывшая на место. А если не они, то суд мед эксперты.
Мама вздыхает. Мне снова стыдно. Ведь ей приходиться черпать новое ведро терпения.
- Я просто волнуюсь, - пытаюсь успокоить маму. – Как женщина, наверное. Как человек. Понимаю, я в её глазах тварь… не иначе. Мужа увела. Семью разрушила.
- Мужчина не барашек, чтобы за верёвочку его уводить. Не понимаю, о какой семье ты говоришь. Просто формальная, а за дверями муж жену насилует? Не семья это, - вздыхает она снова. – Ни ты, ни я не знаем, как они жили все эти годы. Не знаем, бил ли он её, оскорблял… не знаем.
- Это так. А если он не даёт ей уйти? – спрашиваю так, словно у мамы ответ на любой вопрос. Совсем, как в детстве.
- Если женщина хочет, уйдёт. Смерть не остановит, а уйдёт.
- Смерть, - завороженно вспоминаю я.
В воспоминаниях мелькают фотографии жизнерадостной Лики с подписью:
«Она могла бы жить».
12. Кристина: Белый хлеб
Разговор с папой получился тяжёлым. Если бы не мама, острых углов было бы больше. Но я уже другая. Не та пять лет назад, которая ничего не понимала и ничего не хотела слушать.
Папа тоже обеспокоен. Все мысли его, как бы спрятать меня подальше от этого человека.
Белый хлеб.
Родители правы.
А мне не объяснить, что хоть Николай плохой, чужой, ужасный, а сердце он моё украл. Смотрю назад и кажется, будто он – это лучше, что было со мной. Нежность, забота, ухаживания… всё, что вложила в него супруга, чему научила его…
Тут же приходят мысли об Алевтине Григорьевне. Не могу даже про себя называть её иначе. Как она вела себя, когда увидела нас. Не кричала, не называла меня шлюхой, не пыталась выставить голой наружу, не бросалась вещами и даже не подумала оскорбить вслух.
Я не была такой.
Когда Сергей изменил мне в первый раз, я смела на стол всю посуду на кухне его бывшей. Не помню подробностей, всё до сих пор в тумане, но точно знаю, гадостей им я наговорила немало. А когда злая и разбитая шла по ночному городу домой, строчила им сообщения, поливая грязью. Желала сдохнуть ему, ей, её мужу и даже их ребёнку. Я ненавидела всех, потому что было невыносимо больно.
Всю ночь я просидела на детской площадке, боясь подняться в собственную квартиру. Боялась увидеть диван, на котором мы спали, его вещи, наши фотографии.
Сергей не извинялся. Он заявил, что я его любовь, а эта просто на «полшишечки» заскочить. Что они курили на балконе, что она сама подставилась, загнувшись раком перед ним. Он выпил и не сообразил.
Конечно. Не сообразил, куда хрен свой пихал.
По его логике люди сами на ножи прыгают и в качестве мишеней себя предлагают.
Это я сейчас такая умная. А в тот день ушли развесила, готовая поверить в любой бред. В любую чушь. Только бы остаться с ним и играть в любовь.
Сергей взял меня прямо в ванной, когда решил показать мне, как отмывается от неё.
Я не спала несколько дней. Ходила на учёбу, как мёртвая. Но улыбалась. Делала вид, что всё забыто.
Если бы существовала такая магия.
Её нет.
Я до сих пор всё помню. И ночь. И холод. И тяжело пришедшие слёзы.
Будет ли Алевтина Григорьевна с такой же ненавистью помнить меня?
Ответ на этот вопрос я не успела додумать, потому что телефон мой залился мелодией входящего звонка.
Время десять вечера. На экране высвечивается имя Николая.