Молюсь за неё каждый день. Мы не оставили друг другу возможность связаться. Однако есть ощущение, что окружена она заботой. Не хочу верить в плохое. Батюшка верно говорит, нас Бог вёл. Поэтому случилось столько чудес.
Становлюсь рядом с Лесей и Дашей. Обе вертятся, не найдут никак спокойствия, чтобы за работу взяться. От обилия людей и предметов вокруг девочки переходят на мычащий язык и жесты, не в силах выговаривать слова.
Смотрю на них, пока руки делают, умиляюсь.
Рядом с монастырём деревня и корпуса до самого леса. Инвалиды, брошенные, пришедшие к дверям монастыря в нужде, бывшие заключённые, бывшие зависимые.
Бог всех принимает.
И меня. Грязную, растоптанную и униженную.
Здесь нет всего этого. В монастыре иная жизнь. От рассвета до заката полно дел. Нет времени вспоминать о прошлом.
Разве что о Кристине, да о матери.
Последней пишу письма в надежде, что до неё грязь не добралась. Ходим с Лесей до почты. Посылаю без адреса отправителя. Даже имя своё не пишу. Думала, нельзя так, но в деревне будто все всё понимают. Нет отправителя, значит, не пришло время.
Завтра задумали мы с Лесей сбегать до почты, как посуду домоем. Обещала моей поцелованной ангелами девочке собаку взять с собой. Но уже вижу, что Авдотья против.
Помогаю Евдокии с кастрюлями. Время завтрака совсем близко.
Опять пролетело утро, даже не заметили.
И так один счастливый день за другим. Подъём, завтрак, утренняя служба, трудничество, обед, отдых, снова трудничество и ужин.
Не знаю, как я раньше жаловалась на рутину в буднях моих, спеша избавиться от неё?
Только теперь мне стало ясно, как желала я стабильности, уюта и гармонии. Однако делала я иное, стремясь достигнуть чего-то эфемерного. Образ идеальной семьи, в которой царят стабильность и наигранное понимание. Фигура идеальной супруги с прокрашенными корнями, прекрасной фигурой и сотней идей в голове, помогающих удержать мужа от походов налево. Картина жизни, которую выдумала даже не я.
И ради чего?
Ради себя?
Нет.
Ради него…
20. Алевтина: Грех
Леся гордо ушла на лавку к Алёне. Только бы не проказничали. Эти две как начнут улыбаться друг другу, пока не пересмотрят все глаза, не успокоятся.
Постепенно рассаживаемся. За детьми нужен глаз да глаз. Паша пошёл к взрослым. Даша хвостом за ним, не забыв кота. Все им улыбаются, подвигаются, помогают сесть.
Когда я перестала видеть в них инвалидов?
Помню, как поначалу жалость брала. Что мои страдания в сравнении с этим горем?
А потом словно поняла. Это дети. Искренние, прекрасные дети. Очень простые, тянущиеся к любви и доброте.
Я всегда мечтала о большой семье. Полный дом детей. Родители. Родственники. Столько лет стремлений, а в итоге всё сбылось вот так.
Оглядываюсь. Вижу идущих к нам рабочих. Среди них много тех, кто никогда в жизни не работал. Даже не знал, что это такое. Много кто из школьных будней оказался в тюремной действительности или подворотнях с горячей ложкой над огнём. Одно сменяло другое, став их рутиной. Им тяжело. Но здесь обитель терпения. Место для всех. Дом людей, которые привыкли быть ничьими. Одинокие и отброшенные, списанные родственниками ещё при жизни.
Монахини терпеливо ждут, когда кто-то из нас спасётся.
Я учусь. Многому учусь. Будто ребёнок, потому что не знала, как жить, не будучи с ним рядом. Как жить, когда не для него? Ведь всё во мне и вокруг меня я создавала с мыслями о нём. И даже себя я переделывала всякий раз с идеей о нём.
Моя целостность, моя личность, мои границы – иллюзия женщины, день которой начинается с выбора продуктов, полезных для его здоровья. Любая мысль, любая деталь, любое слово – всё с поверкой на него.
Чтобы он хорошо себя чувствовал. Чтобы он хорошо выглядел. Чтобы он хорошо выспался. Чтобы я понравилась ему в платье и без. Чтобы сделанное мною пошло ему во благо.
Чтобы только он, только ему, только для него.
Его здесь нет, но иногда я ощущаю, что вновь делаю что-то для него. Прячусь, чтобы не нашёл. Боюсь, чтобы не узнал. Готовлюсь, чтобы…