Переводя взгляд на Лесю, пытаюсь успокоиться. Её улыбка дарит мне тепло и надежду.
За всеми входит наш духовник. Мы окончательно рассаживаемся. Людей много. Все замирают и ждут.
Отец Демьян берёт микрофон и начинает тихую проповедь.
Сегодня я ловлю себя на мысли, что недостаточно внимательна. Пропустила начало. Только услышала короткое:
- Чтобы услышать Бога, нужно молчание. Внутреннее и внешнее. Рот молчит и мысли молчат. Всё молчит.
К счастью, эту часть я уже знаю. Мозг, любитель отлынивать, забивает мою голову мыслями.
Здесь я полностью оторвана от мирского. Не знаю, ни как мать, ни как остальные. И не корю себя за это. Они там, а я здесь. Совсем скоро родится малыш. Нам придётся переехать в деревню. Матушка Марфа в обед сказала, что у Мирославы Васильевны предбанник потихоньку освободили. Она хоть сильно в возрасте, а с младенцем готова помочь. Одиночество даже для такой сильной женщины, как Мирослава Васильевна, стало непосильной ношей.
Не знаю, каким будет мой ребёнок. Беременностью мою называют поздней, а пережитое заставляет задуматься. Но мне не страшно. Особенно, когда смотрю на Лесю или на Дашу. Алёна совсем особенная родилась. Любовью и заботой пошла и заговорила. Сидит с Лесей, улыбается. Рты зажимают, чтобы не начать болтать на своём волшебном языке.
Вздыхаю, складываю руки на животе и прислушиваюсь к голосу духовника.
- Ветхий человек будет цепляться за всё, чтобы остаться, чтобы отомстить. Грех будет ждать своего часа. Сейчас благодать меня накроет, и я окрылённый начну жить по-новому. А потом грех возьмёт своё. Поэтому мы будем завтра отчасти умирать. И в этой борьбе за нового человека мы должны быть все вместе. Самое тяжелое – это любить друг друга. Тех, кто живёт рядом. Хорошо любить на расстоянии. Видеться только в хорошую погоду с настроением хорошим. Но когда вы годами рядом, видишь все немощи ближнего. И тогда надо человека понять, принять, пожалеть и в конечном счёте полюбить. В семьях много скорби. Но надо терпеть. Не бежать от страданий, а принять их и пройти сквозь.
Замираю, практически переставая дышать.
Не могу ни принять, ни простить.
Грех таится во мне.
И зову я его «Жаждой».
Хоть и страшно мне, хоть и жутко от воспоминаний, а я желаю отомстить. И каждый день давлю в себе зубастую тварь, с жадностью ожидающую возможности оскалить клыки и вонзиться в гнусную плоть того, кто сделал со мной всё это.
Я закрываю глаза, вновь повторяя про себя.
Всё в прошлом.
Надо жить.
Без него.
21. Алевтина: Моя…
Леся бежит впереди, укутанная в два тёплых платка. Ночью снега намело, дорог не распознать на белоснежном полотне. Но мы здесь часто ходим, поэтому не теряемся.
Авдотья смилостивилась и позволила взять Раду с собой. Леся визжит от радости, когда белоснежная пушистая Рада делает ей зайку и прыгает рядом.
- Леся! Не убегай! – осаждаю девочку, подмечая, что они с собакой слишком далеко от меня. – Леся! Лесенька! – голос мой становится строже.
- Тина! Тина! – проказница в ответ только смеётся и кидается ко мне.
- Ручку дашь? – спрашиваю в который раз.
- На, - наконец, берёт меня за руку, держа в другой поводок Рады. – Тина, а ясся?
- Завтра утром будем собирать.
- Ясся…
Как же она любит курятник. Ночевала бы там.
- Да, яйца, – дышу тяжело. Я ещё никогда в жизни не была такой большой. – Утром рано встанем. Попросим Пашеньку воды принести. Вы с Дашенькой и Алёнушкой поздороваетесь с курочками. Спросите, как они спали.
- Потом ясся!
- Да, потом яички. За яички что надо курочкам говорить?
- Спасибо! – бойко выдаёт она. – Рада! Спа-си-бо!
Рада виляет хвостом, нюхает воздух, фыркает в снег.
- Рада говорит «спасибо», - подсказываю я. – На своём языке.
- Рада любит ясся?
- Конечно, - утверждаю я, ведя Лесю за собой.
Она снова начинает отвлекаться, поэтому скорее завожу новую тему. Так и идём с ней дальше. Болтаем, смеёмся, нахваливаем Раду за хорошо выполненные команды. Леся гордо даёт собаке сухарики, поощряя. Повторяет за Авдотьей её плавные вверенные движения.