- Пожалуйста, Катерина Васильевна, прошу вас, хоть вы мне скажите. Что с Кристиной? Что с моей сестрой? – стараясь не обращать на него внимания, пытаюсь заговорить с женщиной.
- Заходите, - она указывает на дверь, не теряя строгости в лице. Я явно не первая такая у неё.
- Пока не…
- Заходите. Не при всех же, - наконец, хоть капля усилий, чтобы объясниться.
Киваю растрёпанной головой, вхожу в непримечательную комнатку, в которой стоят металлические боксы для очистки инструментов. Шкаф устремляется за нами.
- Ярослав Тимофеевич? – Катерина зовёт шкафину по имени.
Я отхожу к окну, складываю руки на груди и требовательным голосом продолжаю спрашивать:
- Что с моей сестрой?
- Лена, - опять его голос, заставляющий меня вздрагивать.
Я резко оборачиваюсь, понимая, что Ярослав и я остались одни.
- Что это…
- Тише, - он показывает свои ладони в сдающемся жесте. – У меня приказ тебя охранять.
Хмурюсь, ни черта не понимая.
- Зачем это ещё?
- Кристину пытались убить.
29. Алевтина: Круг за кругом ближе к аду
Я отказалась от грима и предложенной одежды. Решение далось сложно. Не знаю. Просто сложно.
Увидев себя в зеркале, я не испытала чего-то нового. Я плохо выглядела и уже давно. От лекарств кожа покрылась сыпью. Из-за отсутствия аппетита тело постепенно подбиралось к состоянию окостенелой швабры, если не хуже. Волосы выпадали клоками. Во рту иногда складывалось ощущение раздвигающихся в разные стороны зубов. Какое-то время постоянно приходилось облизывать сохнущие губы, но я перестала это делать. Пусть трескаются. Пусть.
Возможно, гигиеническая помада или масло для губ могли помочь. Как и крем с хорошей едой. Меня это перестало волновать.
Доза лекарств снизилась, отчего воспоминания заиграли новыми мучительными красками. Реальность заострилась, заставив перестраивать в мозгу окружение, пространство и людей. Как резкий переход от слепоты к абсолютному зрению.
На меня смотрели с жалостью. Я же впервые за очень долгое время принялась сравнивать себя с другими.
Ужасное чувство, толкавшее к мысли, что надо сделать макияж, натянуть на голову предложенный парик и утонуть в скрадывающих всё ярких вещах.
При храме подобное не имело никакого значения. Мы все просто были одеты и просто выглядели, как выглядели. После её ухода… стало даже слишком всё равно. Таблетки довершили начатое.
Я твёрдо решила остаться, как есть.
Пусть видят.
Пусть смотрят.
Пусть даже под эмоциями отвращения ко мне и ужаса моего состояния задумаются, почему?
Успешный, богатый и привлекательный.
Что не дала мужику?
Почему не сказала раньше?
Как не заметила?
Плохо старалась?
Или…
Мог бы сразу развестись, раз не любил?
Или…
Жертва – это жертва.
А насильник – это насильник.
Никаких «может» и «но».
Я знала, меня ждала первая часть. И я согласилась пойти этим путём.
Ни до интервью, ни после я не проронила ни слезинки. Стала деревянной и сухой, потому что диалог дался сложно.
Слёзы, смешанные со злобой, пришли ночью.
Я вновь и вновь просматривала новости, пытаясь отыскать что-нибудь о Кристине. Роман молчал. Присланные им помощники тоже.
Ничего.
Только злость и бессилие. Бессилие от злости. Злость от бессилия.
Круг за кругом.
- Ничего, - прошептала я, смотря невидящим взглядом в окно. – Скоро… совсем скоро ты присоединишься ко мне в это аду.
30. Алевтина: Убивай… убивай меня…
Весенний ветер нёс в своей суме прохладу и приятный запах молодой зелени.
Закутавшись в безразмерную куртку, привезённую мамой, я прошла через открытые ворота и сразу свернула направо у большого чёрного памятника какому-то композитору. Мама говорила, его похоронили за счёт города в качестве благодарности за вклад в развитие оркестровой музыки. Наверное. Я ничего не знаю о нём. Дальше за ним лежал родственник бывшего мэра города. Глубже к середине кладбища темнели красные могилы семьи местного предпринимателя, открывшего сеть мебельных магазинов в регионе.