Толкаю калитку, захожу во двор.
Внутри волной поднимается знакомое тягостное чувство. Его толком и не объяснишь. Тот, кто не провел детство в интернате, вряд ли поймет. Это что-то вроде ощущения замкнутого мира. Когда ты заперт сам в себе. И нет ничего твоего. Есть только пустота, которая никогда не отпускает. Даже, когда вырастаешь и покупаешь себе столько игрушек, сколько захочешь.
Шагаю по дорожке к двери. Подхожу ближе. В щелочку на меня уже смотрит чей-то нос и два глаза.
— Градов я, Ярослав. Спонсор ваш. Пустите, холодно же!
Дергаю дверь и вхожу без приглашений. Работница смотрит на меня растерянно:
— Заведующей уже нет, — говорит она, кутаясь в серую шаль.
— Тогда телефон ее дайте! — отвечаю раздраженно. – Зачем же морозить своих спонсоров?
Злюсь немного. Правда, женщина тут ни при чем.
— Это можно. Стойте здесь, сейчас схожу за мобильником, — говорит она, поправляя шаль на плечах, и шурует по коридору.
Озираюсь по сторонам. Вроде все теперь по-другому. Как-то поуютнее, чем в моих воспоминаниях.
Но все так же, до зубного скрежета.
Женщина возвращается с телефоном, в котором что-то тыкает.
— Так утренник во сколько? — спрашиваю, отогревая руки в карманах.
— В одиннадцать. Сейчас сама наберу Вилену Васильевну.
Подносит телефон к уху, ждет.
— Вилена Васильна. Вы извините за поздний звонок, но тут этот, спонсор наш пришел. Градов…
Слушаю их разговор. Да уж. Ну и гостеприимство. Им что, Радмир так мало бабок отваливает? Думал, меня с хлебом и солью ждут. А даже на порог не пускают.
Наконец, женщина вешает трубку и говорит:
— Короче, начало завтра в одиннадцать. Приходите за полчасика. Или лучше за час. Костюм вам выдадим. Сейчас дам вам сценарий праздника.
Машет рукой, призывая идти за ней.
— Только ноги отряхните, – бросает через плечо. – Сейчас наследите мне тут!
Послушно отбиваю чечетку о коврик, шагаю за дамочкой по дешевому линолеуму.
Поднимается на второй этаж. Работница ключами открывает кабинет. Походу, это кабинет заведующей. Заходит, находит на столе листы, скрепленные степлером, сует мне:
— Вот. Выучите ваши реплики. Не волнуйтесь. Если что — завтра все подскажем.
Пробегаю глазами. Пиздец. Тут целая постановка. Я на это не подписывался!
Женщина уже выталкивает меня обратно в коридор и закрывает кабинет.
— Ну все, идемте, провожу вас обратно.
Но я, внезапно даже для самого себя, останавливаюсь:
— Слушайте, а можно я тут… прогуляюсь?
Дамочка смотрит на меня подозрительно. Отвечаю на ее немой вопрос:
— Рос я тут.
Она несколько секунд хлопает глазами, сомневается.
— На третьем этаже моя группа была. Хочется глянуть одним глазком. Интересно, что поменялось, – выдаю самую обаятельную свою улыбку.
— Ладно. Только пойдете со мной, – наконец, соглашается она.
Заходим на третий этаж жилой секции. Тетушка впереди, я за ней, сжимаю в кулаке скрученный в трубочку сценарий.
Тихо. Уже отбой. Коридор длинный, тусклый свет ламп делает его бесконечным. Хоть даже цвет стен теперь другой, чудится, что запахи все те же: еды, влажной тряпки и дешевых моющих средств.
Останавливаюсь перед окном во двор. Любил в него смотреть когда-то.
И тут нахлынывает. Как кадры из старого фильма.
Будто мне снова двенадцать. И та женщина. В поношенной куртке с потертым воротником. Мама. Так давно ее не видел, что даже не сразу узнал.
— Сыночка, — всхлипывает она, хватая меня за плечи. — Я обещаю, найду работу и заберу тебя. Обещаю…
А потом стою, вцепившись в этот подоконник и прижавшись лбом к холодному стеклу. Убеждаю себя, что мне — не больно.
Глава 4
Ярослав
Натягиваю дед-морозовский халат из красного бархата с белой окантовкой. В плечах туговат. Фух, блин, но, вроде, влез.
От накладной бороды зудит рожа. Зато почти закрывает фингал под глазом, который теперь расплылся во всей красе. Спасибо, брательник за апгрейд ебальника. Натягиваю шапку.
— Варежки тоже наденьте. Вот мешок с подарками, — сует мне вчерашняя дамочка, Вера Николаевна. — А это посох. Вы главное не волнуйтесь.
Да я и не волнуюсь. Что я, на Бродвее, что ли.
Стою перед дверьми актового зала. В костюме уже спарился. По спине сбегает капелька пота. Хм, вот я не припомню, чтоб мелким верил в Деда Мороза.
Никогда не верил, получается?
Так, стишок. «Здравствуйте детишки, девчонки и мальчишки». Изи-пизи, бро!
— Дед Мороз! Дед Мороз! — верещат дети и топают ногами.