Так кто такой Антон? Спрашивать тоже ни у кого нельзя, это понятно. Делиться таким тоже. Ни одна душа не должна знать о его инфертильности. Может быть, только мать. Про Зою Фёдоровну лучше часто не вспоминать, то есть вообще не вспоминать без острой нужды. И почему он так уверен в этом Антоне?
Ладно, всему своё время. У всех семейных тайн есть срок годности.
Утром Герман ласков и приветлив. Я пью овощной смузи и ни слова не говорю о вчерашнем госте. Он уезжает в офис.
Вечером мы идём к Морозовым – обычная летние посиделки на восемь-десять человек. Правда, не всегда знаешь, кто будет среди гостей.
По большому счёту мне незачем ездить в спортзал – в доме есть всё необходимое, как и бассейн и джакузи. Любой тренер прилетит быстрее ветра в любой день, а и самый модный хореограф всегда имеется на запас - вдруг я захочу научиться новому танцу или просто потанцевать. Тоже самое касается косметологов, если только речь не идёт о какой-нибудь сложной установке или лазере.
Нахожу у себя малюсенькую папиллому на правом плече и радостно потираю руки – отличный повод прошвырнуться в город, чтобы её удалить лазером, а после салона встретиться с Вероникой, с моей однокурсницей по универу. Подругам, одноклассницам и однокурсницам вход в наш дом, можно сказать, нежелателен, как и приглашать их на наши знаменитые вечеринки я не могу. Гости должны чувствовать себя спокойно и уверенно, а то ещё затешется какая-нибудь блогерша или неописуемая образованная красотка. Зачем искать проблемы там, где их можно свести до минимума.
Я «дружу» с такими, как я, жёнами богачей нашего уровня. С ними разрешается даже ездить в путешествия, так как всё на виду и всё известно, вплоть до брэнда нижнего белья. Это безопасный круг, где нет бесконечных просьб, и никто никуда не пристраивается за твой счёт. Мы дарим друг другу подарочки, кто кого переплюнет, собираемся в двух-трёх любимых ресторанах и обсуждаем нашу сложную жизнь.
На самом деле, я не про это. Просто эта «дружба» – ещё одна обязанность или неотъемлемая составляющая жены такого человека, как мой муж. Я всё должна слушать, о чём разговаривают мои подружки, и запоминать. Каждая занимается примерно тем же самым, то есть свободным сочинительством и приукрашиванием своих идеальных семейств.
Встреча с Вероникой для меня, как глоток воздуха. И я всегда ей помогаю, что в моих силах. Но могу ли я ей довериться? Зачем? Нет, не могу, конечно. Я так просто спросила. Я обречена на одиночество, и рассчитывать в моём случае лучше на саму себя. Поэтому так медленно учусь, наступая на золотые грабли.
- Едем через три дня в отпуск всей командой, - говорит Вероника. У неё двое детей: погодки, Игорёк и Сонечка, ему семь, а дочке шесть, - нам в школу в этому году, надеюсь, что три турецкие недели пойдут на пользу, Сонька часто болела прошлой зимой, я рассказывала.
- А как Санёк? – её муж, Сашка Солнцев, тоже наш однокурсник. Они поженились ещё студентами. Он отличный семьянин и отличный дизайнер. Недавно открыл своё бюро, и всё у них нормально.
- Надоел, как старый вальс, - смеётся, - огоньку бы!
- А он так не думает про тебя?
- Он работает.
- Вы вместе?
- Ну, да. И дома и на работе. Я ему скоро резиновую маску куплю с каким-нибудь артистом голливудским, чтобы на кухне видеть другую рожу.
- Сидит такой двадцати семи летний краш у тебя на кухне, ну, скажем Джейкоб Элорди какой-нибудь, а ты ему: «Джейкоб, жги!»
- Самолёт, Канары, зелёное море! Или нет, лазурный берег, Канны, красное платье в пол, в ушах бриллианты. – мечтает Вероника.
Она знает, что я всегда могу съездить в Канны, что у меня полон гардероб разных платьев в пол, как и бриллиантовых серёг. Ей тоже этого хочется, и она в тайне мне, наверное, завидует.
Я нахожусь в двух миллиметрах от того, чтобы не разрыдаться и не рассказать ей, какую хрень мне приготовил Герман, что я не просто должна переспать с незнакомым мужиком, а может так получиться, что и не один раз, но и зачать от него ребёнка, от которого этот донор должен отказаться. Малыш никогда не будет знать своего настоящего отца, а тот, который будет им называться, ещё неизвестно, будет ли его любить, понравится ли он ему, примет ли он его. Малыш будет тянуться к нему, а Герман может это не почувствовать и ранить открытое детское сердце навсегда.
- Никакие Канны не стоят трёх недель с любимым мужем и такими прекрасными детьми, которые у вас есть, - говорю я Веронике то, что действительно чувствую, но она не ценит мою искренность.