— В медблоке.
Я уже на выходе.
Я сам себе поражаюсь, но мне похуй. Я хочу увидеть ее прямо сейчас.
Коридоры, камеры, решетки — все проносится мимо, как в тумане. Блядь. Меня не должно так цеплять, но кулаки уже сжаты, челюсть сведена.
Кобра. Сука. Ты допрыгалась!
Я знал, что это рано или поздно случится. Тюрьма — это не просто стены. Это стая. Здесь есть свои правила, своя иерархия. Иерархия, где такие, как Брагина, мясо. И если бы она была хоть чуть слабее… Ее бы уже не было. Я влетаю в медблок, и все взгляды моментально обращаются на меня. Фельдшер вздрагивает, охранник делает шаг назад.
Но мне плевать на них. Она сидит на койке. Бледная. На шее — тонкий красный след. Остаток лезвия у горла. Волосы спутаны, губы сухие, но глаза… Глаза такие же. Холодные. Спокойные. Гордость, мать ее, как проклятие.
— Выйдите, — бросаю я фельдшеру и охране. Голос низкий, безразличный, но никто не спорит.
Дверь закрывается. Мы остаемся одни. Я медленно подхожу, ставлю руки на пояс, смотрю на нее сверху вниз.
— Ты даже не спросишь, зачем я здесь?
Она чуть приподнимает голову.
— Я уже знаю.
Я смыкаю губы в тонкую линию. Она не сломалась. Даже сейчас.
— Ты в порядке?
Она на секунду задерживает дыхание. Ее плечи дрогнули, почти незаметно.
Но я все равно это вижу.
— Жива, — отвечает тихо.
— Врач сказал руку вывихнула…
— Немного. Упала.
— Ну да. Упала на Кобру?
— Я стучать не собираюсь.
— Та понятно, что не Павлик Морозов. Только я всегда и все знаю. Даже когда вам кажется, наоборот.
— Это хорошо, что все знаете.
Меня почему-то корежит от этого ответа. Я смотрю на этот тонкий след у нее на горле. Еще миллиметр, и был бы труп. Ее труп. Меня передергивает от злости.
— Ты даже не понимаешь, насколько ты в жопе, да? — шиплю, приближаясь к ней. — Здесь либо ты, либо тебя. Ты что, думала, что сможешь просто отсидеться?
Она молчит.
Гордость. Сука, гордость.
Я протягиваю руку и беру ее за подбородок, медленно, но твердо, заставляя посмотреть на меня.
— Брагина, если ты не начнешь играть по правилам, тебя закопают быстрее, чем ты поймешь, что происходит.
Она смотрит мне в глаза.
И я вижу в них огонь.
И от этого огня меня бросает в жар.
— А какие они ваши правила?
Глава 6
Её кожа под пальцами горячая. Не от температуры, не от лихорадки — от адреналина, от ненависти, от какой-то чёртовой внутренней силы, которая не даёт ей сломаться.
Она не отводит взгляд. Она не боится меня.
Я наклоняюсь чуть ниже, сжимаю её подбородок сильнее.
— Ты думаешь, что выживешь здесь на одной гордости? — мой голос низкий, ровный, но в нём сквозит раздражение. — Ты дура, Брагина. И если ты не поймёшь это прямо сейчас, тебе конец.
Она дёргает головой, вырываясь из моей хватки. Я мог бы удержать, но не делаю этого. Хочу посмотреть, как она будет себя вести.
Она медленно выдыхает, проводит языком по пересохшим губам. Я замечаю этот жест, и мне это не нравится.
— Я уже поняла, — говорит тихо, но в голосе ни капли жалости к себе.
Я усмехаюсь, отхожу на шаг.
— А вот хер там. Если бы поняла, ты бы не сидела здесь с почти перерезанным горлом, а сама загоняла других в угол.
Она ничего не отвечает.
Я кладу руки на стол, чуть наклоняюсь к ней.
— Ты мне скажи, ты жить-то собираешься? Или мне сразу тебе яму копать?
Я жду, что она сорвётся, что начнёт кричать, обвинять, сломается, покажет, что на самом деле внутри неё уже пустота.
Но Брагина делает вдох. Медленный, глубокий. А потом поднимает голову и снова встречается со мной взглядом.
— Я выживу.
Меня пробивает током.
Чёртова женщина.
Она сказала это так уверенно, так, будто ей больше нечего терять. Будто она уже знает что-то, чего не знаю я.
Я медленно поворачиваюсь обратно, скрещиваю руки на груди.
— Откуда такая уверенность? — мои слова звучат с насмешкой, но внутри ни капли веселья. — Ты едва не сдохла, а ведёшь себя, как королева. Долго ещё будешь играть в неприкасаемую?
Я смотрю на неё. Она бледная, губы пересохли, тонкая полоска крови на шее — еле заметная, но, сука, меня бесит сам факт её наличия.
Я молчу.
Она тоже.
Слишком гордая. Слишком упрямая.
Я качаю головой, беру сигарету из пачки, закуриваю. В затяжке есть что-то успокаивающее, но руки всё равно чешутся кого-нибудь уебать.
— Тебя больше никто не тронет, — говорю жёстко, без пояснений.
Она прищуривается.
— С чего вдруг?
Я смотрю прямо в её голубые глаза, делаю шаг ближе.