Расправившись вдвоём с рыбой, они разделили уху. Есть стоя, держа с разных сторон миску из нержавеющей стали и орудуя ложками, было не совсем удобно, но они поймали одну волну и разговорились так, что Валерий Филиппович вместо улыбки раздражённо скалился, когда его отвлекали, желая о чём-то спросить, поздравить или поднять тост.
Когда из радиоприёмника раздалась речь президента, все притихли, потом дружно считали бой курантов, а после дружно выпили на брудершафт. Это был такой всеобщий порыв, и Настя не стала сопротивляться, а опустошила свой стакан, куда после горячего винного напитка ей плеснули коктейль из мартини и шампанского, и, вытянув шею, потянулась вперед для лёгкого чмока.
И только отстранившись, поняла, что это был поцелуй. Оба целились в щёки, никаких резких манёвров, чтобы присосаться ко рту, но краешками губ всё же соприкоснулись. И назвать прикосновение невинным не получалось. И дело тут не в переданном вкусе коньяка, который употреблял мужчина, а во взгляде, дыхании, согревшем её лицо, в том, как внутри что-то затрепетало.
«Бежать!» - включилась в голове сирена.
«Убегать глупо. Извиниться и пойти спать», - после выдоха, уменьшился градус истерии.
А потом в памяти всплыл кадр, как муж целует другую.
Январь
Непостижимая женская логика, мечущаяся душа или магия волшебной ночи. Что именно повлияло на Анастасию Филипповну, не знала даже она сама.
Просто то, что затрепетало после поцелуя, было погребено под тем, что взбунтовалось при мысли, что она, поджав хвост, проведёт праздничную ночь в комнатушке, слушая доносившиеся с улицы звуки чужого веселья, и купаясь в чувстве вины перед мужем за поцелуй с другим мужчиной. А учитывая причину, по которой она от него ушла, ирония ситуации зашкаливает.
Юра то точно не проводит праздник в одиночестве, заедая тоску по ней мандаринами. К нему, наверно, с утра выстроилась очередь из желающих поддержать, растормошить и обогреть одинокого мужчину. И если он не рванёт к столичным друзьям, то уж любящая мама не оставит мальчика грустить в одиночестве.
Вот и Настя не будет!
Правда алкоголь не взбодрил и от усталости не избавил. Пройдясь хороводом вокруг костра, сделав пару фотографий и совершив десятисекундный звонок папе, чтобы родители услышали весёлый гомон, доказывающий, что нет причин о ней переживать, ведь их неприкаянное чадо вовсе не скулит в подушку, пока у всей страны праздник, а находится в гуще событий, Анастасия сказала мужчине, что пойдёт греться. Специально они друг за друга в этой толпе не держались, но так вышло, что следующие после поцелуя сорок минут находились рядышком, хоть между ними постоянно вклинивались знакомые, желающие поделиться эмоциями, историями или предложить вместе выпить и закусить.
- А мне напроситься можно?
- Конечно.
А потом Горева и Комаров доедали на общей кухне оставшийся на дне кастрюли салат из крабовых палочек и кукурузы, пили сладкий чай и вели задушевные разговоры о новогодних воспоминаниях из детства, добрых советских фильмах и отношении к Москве (опустив условности вроде престижа, оба предпочли бы доживать свой век в менее людном и загруженном месте).
Всё было так легко и ненавязчиво, что если, разлив по чашкам кипяток, поясницу Настя почесала, поймав момент, когда на неё не смотрели, то стянула сапоги и со стоном пошевелила пальчиками на ногах она уже без утайки.
А чего стесняться? Мужчина тоже позволил себе расслабиться, когда в третий раз потянулся почесать шею под горловиной шерстяного свитера, скривился и одним слитным движениям избавился от него, оставшись в термобелье кофте, что обтягивала его торс и руки. То ли он сел и чуть истончился от многократных стирок, то ли покупался, когда Валерий (а после брудершафта Филипповичи перешли просто на имена) был в своих объёмах на пару сантиметров уже, но хозяин чувствовал себя в нём комфортно.
Пока Настя мыла уже пустую кастрюлю и вилки, её собеседник выскочил на улицу и вернулся с двумя кусочками брусничного пирога.
- Еле успел урвать, пробуй! Жена Луганского каждый год приносит. Он водитель и ягодный охотник, везде их находит, даже когда в дороге по нужде... Ну, это неважно, - сам себя оборвал он.