Катьке я не стала рассказывать о нашем потеплении в отношениях, о почти ночной беседе с его дочерью — слишком уж личное, такое и подруге не расскажешь. Тем более, такой любительнице жареного.
Может, поэтому я лишь тряхнула головой, посоветовала ей лишнего не придумывать, и рассказала о визите свекрови.
— Да гони ты их всех вон, — возмутилась Катя. — Не хватало ещё, чтобы они по мозгам тебе ездили, а потом сели на шею, облапошили и погоняли. Всё через суд! Видишь, а ты всё переживала, прикидывала, чем не угодила, во внешности своей сомневалась. А оно всё просто: жлобы обыкновенные, отряд парнокопытные.
Я даже хохотнула мрачно. Нет, как ни крути, а Катя — это энерджайзер и заряд бодрости.
Домой я возвращалась успокоенная и умиротворённая. Почти. Но, наверное, я в чём-то провинилась перед небесной канцелярией, потому что дома меня ждала очередная встряска. Это чтобы жизнь мёдом не казалась.
Глава 24
Первое, что я заметила, это чужая обувь в коридоре. Женская. Это почему-то встряхнуло меня не на шутку. Артур Петрович пожаловал, а сын впустил её в дом?
Ничего другого в голову не пришло. Я рванула в комнату сына.
Каково же было моё удивление… нет, неправильное обозначение того, что я испытала. Шок — будет точнее. Мой сын и соседская девочка Катя.
С одной стороны — облегчение, как тяжёлая плита с плеч. А с другой… тот самый шок.
Вроде бы ничего такого. Но дети сидели пунцовые. Что сын мой, что девчонка. Они что здесь… целовались?
О чём-то другом я даже думать себе запретила, но мысли ж не пленники — рванули вскачь в разные стороны, пойди, поймай их.
Им по двенадцать. Вряд ли может быть что-то большее. К тому же у ребёнка месячные. Всё это вихрем пронеслось в моей шокированной башке и завязалось узлом в животе. Тяжёлым таким камнем, когда дышать тяжело.
— Мам, мы тут занимаемся, — посмотрел на меня сын, и я чуть от облегчения по стенке не сползла.
Они ругались. Вот почему красные и взъерошенные. Уж кто-кто, а я отлично знаю этот колюче-непримиримый взгляд своего ребёнка. Да вон, и Катя губу закусила, дышит всё ещё тяжело. Видно, что её до сих пор распирает, а ответить пока не может. Копит аргументы, по всей видимости.
— Есть будете? — спросила. И хрипло у меня получилось, голос просел.
Со всеми этими событиями — нервы ни к чёрту. Всё время вижу только плохое, стрессовое. О детях сейчас надумала всякой ерунды — аж тошно.
— Будем! — это мой сын. И зло так на Катю — зырк.
— Я позову, — слиняла наконец-то. Пусть пар выпустят.
Ушла на кухню, но всё равно прислушивалась. И да, они там на повышенных тонах о чём-то спорили. Лайтик им подгавкивал и подвизгивал.
Занять чем-нибудь руки — это правильное решение. Я успокаивалась. Через какое-то время ко мне присоединилась Катя.
— Я помогу, — пропищала она.
Вначале путалась под ногами, но меня это не раздражало. А потом выровнялось. Салат порезала, хлеб. Помощница. Цвет лица выровнялся. И стало любопытно: что же между ними произошло? Как спросить — не понятно.
— У тебя всё в порядке? — всё же не удержалась. Подсунула морковку натереть. Отвлекающий маневр.
— Вполне, — тряхнула она головой.
Коса почти до пояса, а из-под пряди ушко выглядывает. Чуть островатое. Сразу вспомнились уши её отца. Наследственное.
— Папа знает, что ты у нас?
Девчонка сердито подняла глаза.
— А папа до ночи на работе. Ему некогда. Пока он вернётся, я уже дома буду. Так что… Он вообще меня к бабушке сбагривает.
У меня будто что-то щёлкнуло в голове. Её позднее появление в подворотне. И, помнится, Марк что-то говорил… О том, что Катя должна быть у бабушки, но я точно знала: она была здесь и встречалась с моим сыном. Не моё дело вмешиваться в чужую семью… Но ведь именно эта девочка дружит с Андреем. И разве я могу делать вид, что мне всё равно? Не спрашивать и не интересоваться?
— Папа думает, что ты у бабушки, а ты обманываешь его?
Девчонка фыркнула.
— Нет. Просто не говорю. А он ни разу не проверил даже. Так что это не обман.
— Но ведь он работает? Не где-то там развлекается, а занят.
— Да он вечно занят, вы ещё не поняли? Ему просто спокойнее, если я с кем-то, но не с ним. А я так не хочу, ясно? И будет лучше, если вы ему ничего не станете рассказывать. Каждый имеет право на выбор. И на личное пространство — тоже. Мне уже не пять, а с бабушкой мы плохо ладим. Она стала невыносимой, когда дедушка умер. У меня вечное ощущение, что в её доме дедушка так и лежит в гробу, никуда не делся. Не живой, каким мы его помним, а вот такой — бездыханный, холодный и жёлтый. Мне там страшно.