Он не имел права на ошибку. У него дочь, с которой он и так накосячил сверх меры. И неизвестно, как Катя воспримет такой чрезвычайно быстрый прорыв. Как отнесётся к Милане, если она станет частью их семьи. Не нарушится ли хрупкое равновесие их отношений, которые только-только начали срастаться, становиться похожим хоть на что-то приемлемое.
Много вопросов без ответов. Но Марк, как никто, умел ставить цели и их достигать. Не нахрапом, а постепенно. К тому же… Мила — терра инкогнито. Он даже думать не хотел о том, что она не испытывает к нему ничего подобного, что снедало его самого изо дня в день.
Ему оставалось только ждать и наблюдать, делать выводы и пытаться исподволь занимать более выгодные позиции.
Кто сказал, что любовь не война? Не битва, не залпы орудий? Это только в глупой безбашенной молодости идёшь вслед за фейерверками, блестящей мишурой и сходишь с ума от гормонов.
Когда тебе глубоко за тридцать, когда за плечами — горький опыт неудавшейся семьи, разочарования и боль, когда у тебя есть ребёнок, за которого ты несёшь ответственность, когда ты немного циник, потому что многое познал, увидел, оценил, любовь видится другой.
Нет, она не стала хуже. Не изменила лицо. Она всё та же восторженная юница, способная сводить с ума и дарить бессонные ночи. Но в то же время любовь в семнадцать и в тридцать пять — это разная глубина, совершенно другой барьер, который с разбега не сразу и перемахнёшь.
В зрелой любви — опыт прожитых лет за плечами. И у мужчины, и у женщины. Может, поэтому она слаще, ярче, глубже. Если раскроется, конечно.
Марк желал этого всем сердцем, всем своим нутром, но именно поэтому не спешил. Не делал вид, что ничего не случилось в то воскресенье, но с поцелуями пока притормозил.
Ему нравились прогулки утром и вечером. Его не раздражало, что дети теперь выходили вместе с ними, галдели, смеялись, бегали наперегонки, болтали, как заведённые, причём им для этого не нужны были ни Марк, ни Мила.
У детей был свой мир и своё пространство. А они, взрослые, шли за ними, обменивались взглядами и почти не разговаривали. Но по вечерам Марк позволял себе брать Милу за руку и замирал в блаженстве, ощущая, как тонкими иголочками проходит по венам ток от прикосновения пальцев к пальцам.
Он ждал этих утренних и вечерних часов. Жил ими. Дышал. Они давали Марку сил, чтобы дотянуть до вечера и дотерпеть до утра.
В эти дни он познал простую истину: никакая работа не заменит прикосновений пальцев к пальцам женщины, что заполонила собой всё, улыбки дочери, что тянулась к нему, как цветок — к солнцу, довольного ворчания кота, заливистого лая Лайтика, смешливого Андрея — чуть хулиганистого, но очень надёжного.
Нет, Марк не перестал любить дело, которым занимался всю свою сознательную жизнь. Он всё так же горел, чувствовал удовлетворение, но так же ясно он понимал: ему нужна тихая гавань — тёплая, радостная, настоящая, где он может быть счастливым, расслабиться, улыбаться, жмурясь от удовольствия, испытывать нежность и целую палитру чувств, которые, кажется, жили в нём, но спали беспробудным сном, погребённые ответственностью, серыми буднями, суровой реальностью, вечной гонкой не пойми куда и зачем.
Ему хотелось летать. Расправить крылья, о которых он не подозревал. Страшно, естественно, но уж коль крылья есть, то как же не попробовать?
Мысли Марка напоминали лёгкие перья, что кружились от малейшего дуновения ветерка. Странные ощущения для мужчины, что привык к более приземленным, тяжёлым материям, напоминающим больше булыжники. Но когда приходит время перемен, значит нужно всё менять. И он, кажется, был готов это делать, но помнил простую истину: если готов ты, неизвестно, что по этому поводу думают другие.
Повременить, не спешить, притормозить хоть немного свою неуёмную тягу быть ближе к желанной женщине, видеть её чаще… Пока ещё Марк мог себя в этом контролировать и держать в руках собственные хотелки.
Но жизнь вносила коррективы и выпячивала собственные планы, которые со стратегией Марка никак не стыковались.
В тот день он вернулся не вечером, как обычно, а намного раньше. Пообещал дочери, что повезёт её в студию, где она тайком занималась рисованием. Решил познакомиться с преподавателем и поддержать Катю в её начинаниях. Но до квартиры не дошёл — застрял неподалёку от подъезда, где вредная Миланина соседка, что вечно совала нос, куда не просят, беседовала с её мужем.