Громов снял шинель, обошел вокруг стола и впервые после ухода Водолазова сел в жесткое полукресло своего предшественника. На листке настольного календаря он прочитал запись: «Артмастерская. Проверить, что получается у Шахова и Рыбалко с катками». Перевернул еще страничку — опять пометки: «Вызвать лейтенанта Узлова». Десять календарных листков были заполнены планом личной работы. Это понравилось Громову, и он пожалел, что в дни приема полка не пришлось ближе познакомиться с этим человеком: Водолазов был занят служебными делами, и у них не нашлось времени, чтобы поговорить наедине.
Громов хотел было кому-то позвонить, но передумал, позвал дежурного.
— Посыльный на месте? — спросил он у Савчука.
— На месте, товарищ подполковник.
— Пусть меня проводит в артмастерскую.
Громов решил: коль Водолазов наметил провести эту работу сегодня, значит, надо выполнять, а книгу жалоб и заявлений он изучит вечером.
— Рядовой Цыганок! — доложил вошедший в кабинет солдат.
— Дорогу знаете в артмастерскую? — спросил Громов и подумал: «До чего же ты, солдатик, неказистый».
— Знаю, товарищ подполковник.
Артмастерская помещалась в одноэтажном кирпичном здании на самой окраине военного городка. Впереди, прихрамывая на правую ногу, шел Цыганок.
— Что с ногой? — поинтересовался Громов.
Солдат остановился, ответил:
— Недавно сапоги из ремонта получил. Ну и, как всегда, мастер сузил. Правый жмет в подъеме, а левый телепается.
— Надо доложить старшине, пусть заменит.
— Докладывал. У него один ответ: «Не знаете свойства материалов: каждый предмет или сжимается или расширяется, поносите, говорит, денек-другой, сжимание как рукой снимет».
— Кто у вас старшина?
— Рыбалко.
— Передайте ему, что я приказал выдать вам сапоги по размеру.
— Есть, передать приказание, — расправил плечи Цыганок.
Возле мастерской, получив разрешение возвратиться в штаб, солдат почему-то улыбнулся и побежал вприпрыжку. Потом оглянулся назад, перешел на тихий шаг, хромая еще больше — теперь уже на левую ногу...
В мастерской было светло. В глаза бросился строгий порядок, который может быть только у людей, привыкших пунктуально выполнять инструкции. К Громову подбежал бритоголовый сержант и звонким голосом доложил:
— Товарищ подполковник, дежурный по артмастерской старший артмастер Политико.
— Украинец? — спросил Громов, рассматривая сержанта.
— Нет, товарищ подполковник, я сибиряк, из Тюмени.
Громов хотел сказать, что он тоже сибиряк, из Новосибирска, что там у него живут старушка мать и младшая сестра, что он заезжал к ним и мать была очень довольна тем, что он будет служить в родных краях, но не стал говорить об этом, а спросил у сержанта:
— Лейтенант Шахов и старшина Рыбалко часто бывают в артмастерской?
— Часто. По вечерам, иногда по воскресеньям...
— А что они тут делают?
— Катки изобретают, — ответил Политико. — Катки под станины, чтобы легче было их разводить. Лейтенант — он теоретик, а Рыбалко практик, вместе у них здорово получается. Разрешите показать? Они уже кое-что сделали.
— Ругать не будут?
Политико заколебался.
— Пожалуй, мне попадет, — признался он. — Рыбалко не любит, когда подсматривают.
— Дело-то стоящее?
— За безделицу не возьмутся, товарищ подполковник.
— Что ж, в другой раз придется, — решил Громов и начал осматривать мастерскую.
Сержант повел его вдоль различных станков и верстаков, рассказывал, как они научились ремонтировать орудия и приборы без помощи окружной артмастерской, как усовершенствовали шлифовальный станок и теперь даже из округа обращаются к ним за помощью.
Выйдя из мастерской, Громов увидел на пригорке кирпичное здание бани. Из окон вырывались клубы пара. Они обволакивали верхушки деревьев и быстро таяли в морозном воздухе. На минуту Громов вообразил сутолоку солдат, звон шаек, парную, шамкающие вздохи березовых веников, ходящих по спине и бокам любителей попариться.
Еще будучи курсантом, Громов любил банные дни. Да кто не ждет их! Разве только старшины и каптенармусы. Для них это самое хлопотливое дело. Еще накануне они бегают в прачечную, получают белье, придирчиво осматривают, переругиваются с кладовщиками, режут на кусочки мыло, считают и пересчитывают портянки. Потом, вспотевшие и уставшие, перетаскивают на себе горы белья, допоздна задерживаются в тесных каптерках, еще и еще раз прикидывают, все ли готово, чтобы помыть всех, не забыть и про тех, кто несет службу внутреннего наряда.