Шахов первый заметил удрученное состояние Рыбалко. Однажды, встретив его возле столовой, поинтересовался:
— Нездоровится, что ли, Максим Алексеевич?
Старшина тяжело вздохнул:
— Не в том дело, товарищ лейтенант. У солдата здоровья не спрашивают. Дай мне совет: что делать?
— Ждать назначения.
— Ждать... А если не ждется. Не из тех я, которые ждут.
— Тогда учись, набирайся знаний, читай литературу о ракетах.
Книги так увлекли Рыбалко, что он теперь мог часами рассказывать о физических законах полета баллистических ракет. По гарнизону пошел слух, что Рыбалко знает назубок новую технику. Прослышал об этом и Крабов. Он вызвал старшину в штаб.
— Будешь помогать мне. — Подполковник вытащил из сейфа груду книг и брошюр. — Ты человек грамотный и сообразительный. Надо все это одолеть, а времени у меня нет. Слушай внимательно. Решил я прочитать личному составу лекцию. Дело новое, трудное, одному не подготовить. Будем работать вместе, коллективно, так сказать. Ты прочитаешь, выпишешь все, что касается этого темника, — он показал старшине листок со множеством вопросов, — потом я обобщу. Как это делать, сейчас покажу. Согласен?
— Конечно, — обрадовался Рыбалко.
— Работать будешь в моем кабинете. Вот стол, и от него ни шагу.
И старшина засел. Работал в день по четыре часа, перепоручив свои обязанности Одинцову, который оказался за штатом и тоже ждал приказа об увольнении в запас. Рукопись получилась большой. Крабов только немного сократил ее. Вот почему лекция начальника штаба не удивила Рыбалко.
Когда в зале остались Громов и Бородин, к ним подошел Крабов.
— Ну вот и гора с плеч. До чего же это трудная работа выступать перед народом, — сказал он утомленным голосом.
— Теперь мы вас зачислим в лекторскую группу, — пообещал Громов. — Зачислим, комиссар?
— Определенно, — подхватил Бородин. — Такой талантище пропадал. Серьезно говорю, Лев Васильевич, теперь ты у нас лектор номер один.
Они вышли на улицу. Крабов поспешил в штаб. Бородин предложил Громову посмотреть строящийся за городом дом для офицерского состава.
— Генерал Захаров посоветовал использовать на стройке увольняемых в запас, — пояснил Бородин.
Стоял тихий летний вечер. Шепот растений, перекличка запоздавших птиц, летевших на свои ночевки, крепкий запах каких-то цветов, звезды вечернего неба — все это располагало к раздумью, и Громов молчал.
— Что ж ты молчишь? — спросил Бородин. — Он был убежден, что Громов первым вспомнит о Наташе, ведь намекал же в письме о личных делах, значит, думал о ней.
— Ты о чем, комиссар? — Громов окинул взглядом штабеля бревен.
— Сердце у тебя есть... или нет?
— Есть...
— Сомневаюсь...
— Так о чем же ты? Уж не о Крабове ли? Сработаемся. Я на него не обижаюсь. Лекция мне понравилась.
Бородина взорвало: «Не человек, а кусок железа, одна служба в голове».
— Не об этом я, Сергей Петрович!
— О чем тогда? Может быть. Узлов без меня что-нибудь выкинул?
Бородин закурил.
— Я хочу сказать о твоей жене, командир.
— У меня нет жены.
Они стояли возле кирпичей. Бородин предложил сесть.
— Значит, у тебя нет жены? Это серьезно?
— Да.
— Жестокий ты человек.
— А она? Хороший?.. Тебе виднее, Степан, чувствую, прилип ты к ней. — Громов сразу понял, что сказал грубо, нехорошо, но не стал смягчать, а лишь чуть-чуть подвинулся к Бородину.
— Может быть, — глухо прошептал Бородин.
— Вот-вот, — подхватил Громов.
— Но ты сам знаешь, как случилось. Если бы я ведал, разве мог бы пойти на такое. Она хороший человек, и поэтому я настаиваю, чтобы вы помирились...
Громов задумался. Он решительно не понимал Бородина: «Разве можно вернуться к той, которая... убегает? Догони того, которого не догонишь. Не стоит тратить силы».
— А как же ты? Ты же ее любишь? — спросил Громов вкрадчивым голосом.
— У вас есть сын. Если бы этот мальчик не был твоим сыном, разве бы я с тобой разговаривал так? Никогда!
— Откуда я знаю, что это мой сын? Человеку, который однажды сказал неправду, верить трудно... Не мири нас, комиссар, не бери грех на свою душу.
— Но — сын!.. — напирал Бородин. — Он вырастет, узнает все, что ты ему тогда скажешь? Что?
— Не знаю.
— Он твой... Я верю Наташе. — Бородин поднялся. Громов метнул на него косой взгляд.
— Все, давай смотреть дом, — категорически заявил Громов.
— Нет, ты мне по существу ничего не сказал, — настаивал Бородин.
— А что я должен сказать? — Громов повернулся лицом к Бородину, при электрическом освещении оно было бледным. — Что я должен сказать? «Женись, Степан, на ней». Ты это хотел услышать от меня?