Нью-Йорк.
«Мэдисон-сквер-гарден».
И Маккенна Чёртов я-люблю-тебя-ты-восхитительный-ублюдок Джонс.
Выхожу из здания аэропорта и, волоча за собой чемодан на колёсиках, ловлю такси. Вещей, что я с собой взяла, хватит на неделю, но я не знаю, что будет дальше. На самом деле я ничего не знаю, кроме того, что он не ушёл. Что он вернулся за мной.
Минуты, пока мы направляемся на концерт, тянутся мучительно долго. Я барабаню пальцами по бёдрам, ерошу волосы, беспокойно выглядываю в окно. За последние полчаса мы едва продвинулись на метр.
— О боже, такие пробки, — жалуюсь таксисту, ноги ноют от какого-то неудержимого порыва бежать. Просто беги к нему, верни его, поговори с ним. Признайся, наконец…
— Там проходит концерт… Трудно подъехать близко.
— Дальше я пойду пешком, — говорю я водителю, сунув ему пару купюр, а затем с сожалением вытаскиваю свой багаж и устремляюсь ко входу в «Мэдисон-сквер-гарден».
Сцена подготовлена и освещена тёплым светом. Замечаю одного из помощников и бросаюсь к нему.
— Мне нужно войти, — прошу его, задыхаясь. Он мгновенно меня узнаёт, — я вижу это по блеску в его глазах — отодвигает заградительную ленту и впускает меня внутрь.
— Пройди за сцену. Об этом я позабочусь, — говорит он, указывая на мой чемодан.
— Спасибо.
— Группа на «разогреве» скоро закончит, — сообщает он.
В этот самый момент дикая музыка, играющая на заднем плане, смолкает, свет гаснет, и когда я, пробираясь наощупь, обхожу сцену и слышу, как в темноте начинает играть скрипка, то останавливаюсь, затаив дыхание. Звучит мягкая, берущая за душу мелодия, заставляющая плоть трепетать. Включается свет, мои глаза фиксируются именно на той фигуре, которую они освещают.
Боже, я люблю его так сильно, что щемит в груди.
Он опустился на одно колено, наушники с микрофоном обхватывают подбородок, голова опущена, и когда остальные инструменты подхватывают медленную легко запоминающуюся мелодию скрипки, Маккенна начинает петь.
Как лунатик, делаю шаг к сцене, но я всё ещё недостаточно близко, чтобы быть замеченной, потому что он в противоположном углу, затерянный в своём собственном мире начинает петь медленные и скорбные строки.
Ты смахиваешь розовую прядь цвета сахарной ваты в своих волосах,
И я молю богов, чтобы ты была там всегда:
В ночных кошмарах, в моих фантазиях и снах.
Я так боюсь, что больше не увижу тебя никогда.
Слова и музыка теперь начинают звучать обнадеживающе.
Ты можешь прятаться за своим гневом,
И я могу пытаться убежать.
Но ночью, когда я сплю, ты врываешься ко мне,
И мне страшно, потому что для меня ты единственная.
Мелодия достигает своей кульминации и голос Маккенны звучит во всю мощь.
Ты моя девушка!
Ты моя девушка!
Пандора, ты моя девушка.
Я не могу выкинуть тебя из головы,
Я всегда тебя обожал.
Пандора,
Умоляю тебя,
Ты для меня единственная.
Так предписано звёздами, отныне и навечно.
Ты моя девушка!
Ты моя девушка!
Пандора, ты моя девушка.
Высокие, до бёдер, кожаные сапоги, в любую погоду,
Сегодня, сейчас и во все времена.
Подойди, моя девочка, вонзи в меня свои коготки
Я не боюсь, потому что ты единственная, и это судьба.
Ты моя девушка!
Ты моя девушка!
Пандора, ты моя девушка.
Я не могу выкинуть тебя из головы,
Я всегда тебя обожал.
Пандора,
Умоляю тебя,
Ты для меня единственная.
Так предписано звёздами, отныне и навечно.
Ты моя девушка!
Ты моя девушка!
Пандора, ты моя девушка.
Под конец слова звучат сбивчиво, почти как импровизация.
Я никогда не должен был тебя обижать
Лгать, что я по тебе не скучал.
Мне в моей жизни нужен твой сексуальный огонь
Никто другой не сможет поднести спичку
К свече, потому что эта свеча — ты, ты — моя «добыча».
Ты лишаешь меня разума!
Ты сводишь меня с ума!
Ты наполняешь моё сердце надеждой