Не могу на него смотреть. Он слишком сдержан, слишком молчалив, стоит с опущенными руками, сжав руки в кулаки с такой силой, что побелели костяшки пальцев.
Меня пугает его молчание.
Он никогда, никогда тебя больше не полюбит, Пандора…
Никогда больше не назовёт тебя «малышкой» или «Пинк», словно это моё имя и, несмотря на всю мою мрачность, оно принадлежит мне…
— Мне пришлось сменить школу, — продолжаю я, в волнении карябая ногтями руки, вверх-вниз, вверх-вниз. — Там я познакомилась со своими новыми друзьями. Мелани, Брук и Кайлом.
Он смотрит на меня так, словно я только что вырвала у него сердце, на самом деле.
И сейчас, впервые за шесть лет, я вот-вот расплачусь.
— Я хотела сделать аборт. Мне нечего было ей предложить. — На каком-то уровне я знала, каким-то образом понимала, что стоит только рассказать об этом кому-нибудь, — ему, — признания вырвутся из меня, и это как выдавливать зубную пасту из тюбика — её невозможно запихнуть обратно. И, как зубная паста, признания льются из меня непрерывным потоком. — Но я была несовершеннолетней, и клиника связалась с моей матерью. Так она и узнала, что я беременна. И даже если то, что сделала моя мать, чтобы нас разлучить… использовать твоего отца против тебя… было неправильным, она не злая. Она тогда потеряла моего отца и была поглощена беспокойством из-за того, что потеряла и меня тоже. Она хотела, чтобы я родила ребёнка. Она сказала, что где-то есть родители, лучшие родители, которые могли бы дать нашему ребёнку больше шансов. Поэтому я согласилась, но… — Я хватаюсь за живот. — Но я не знала, что за эти девять месяцев так сильно к ней привяжусь. Она была частью тебя, и за это я её любила, но в то же время мне было больно чувствовать её внутри себя, потому что ты уехал из Сиэтла без меня. — Я отвожу взгляд, а затем снова смотрю на него, не отрывая глаз от горла, где вижу, как неистово бьётся его пульс. — Я подписала документы, где говорилось, что я не буду пытаться её найти, но я знаю, что она где-то есть. Мы никогда не узнаем, издеваются ли над ней или у неё есть друзья, знает ли она, кто она. Никогда не узнаем, повезло ли ей с матерью, потому что независимо от того, насколько хорошо всё могло выглядеть на бумаге, а вдруг у неё плохая мать. Возможно, она лучше меня, но мне всё равно очень… — Я поднимаю на него глаза, и мне кажется, что обида, бессилие и боль в них отражают то, что я чувствую, — …интересно, похожа ли она на меня? Может быть, она нелюдимая, как и я, и её не понимают. Или, может, она такая же неугомонная, как ты. Или как ты красивая, музыкальная и весёлая.
Всё, не могу продолжать, но когда я останавливаюсь, то слышу надтреснутый голос Маккенны:
— Пинк, — говорит он, затем прочищает горло и качает головой. Надолго замолчав, опускает голову, и я слышу только его дыхание — вдох-выдох, вдох-выдох. — Твоя мать пришла ко мне…
— Знаю, Кенна, — делаю шаг к нему. — Я должна перед тобой извиниться.
— Нет, Пинк. Это я должен тебе шесть грёбаных лет. Я обязан был быть рядом ради тебя и ради неё…
— Нет, я слишком долго ждала, чтобы всё тебе рассказать, а потом ты… ушёл. И стал знаменитым. Ты воплотил свои мечты в реальность, и я больше не могла тебе ничего рассказать. Я была уверена, что если ты не хотел меня, то не захочешь и её.
— Детка, я бы пришёл к тебе. Я безумно тебя любил. — Маккенна притягивает меня в свои объятия, и я чувствую, как сильно он дрожит, как глубоко его потрясла моя новость. Я крепче обнимаю его за талию, целую в мощную шею, и всё, что могу сделать, это целовать снова и снова, пока он стоит, обнимая меня и едва сдерживая эмоции в напряжённом теле. — У нас есть дочь, — почти благоговейно шепчет он мне на ухо.
— Мы потеряли дочь, — шепчу я, пряча глаза от стыда.
Он берет меня за подбородок и поднимает моё лицо к своему.
— У нас родилась дочь, — поправляет он.
В горле стоит комок, но я всё же ухитряюсь произнести:
— Да.
Внезапно взгляд его темнеет.
— Мои девочки нуждались во мне… но меня не было рядом. Мне было больно. Бунтарь, никому не нужный, написавший глупую песню о том, как сильно ненавидел твой поцелуй. — Он проводит по моим губам тем серебряным кольцом, чего я так сильно жажду, и всё моё тело дрожит. — На самом деле, всё, чего я хотел, — это твой поцелуй. Ещё один твой поцелуй. Чтобы твои губы сказали мне, что их обладательница любила меня.