Он смотрит на меня так, словно видит насквозь, и в его глазах самое худшее.
Жалость.
— Прости меня, сын. Я знаю, ты потерял её из-за меня.
— Я никогда её не терял. На самом деле, у меня её никогда и не было, чтобы потерять, — пожимаю я плечами и смотрю в окно, мои мысли возвращаются в прошлое.
Это кольцо-обещание?
Что ты мне обещаешь?
Себя.
Чёрт, мы были такими глупыми.
Что я мог ей пообещать? Моего отца судили по нескольким пунктам обвинения в незаконном обороте наркотиков. Мне нечего было ей подарить, кроме этого обещания и кольца, которое она в итоге швырнула мне в лицо.
Тогда я резко разворачиваюсь.
— Со всем этим давно покончено. Мы меняемся, ты и я. Ты становишься лучше. Впускаешь в душу всё хорошее, верно?
С тоскливым вздохом отец опускается на диван и изрекает в окружающее пространство:
— Не знаю, сынок. Не уверен, что честная жизнь для меня. Это адски скучно.
— Папа, будь достойным. Стань добрее. Согласен? Я горжусь тобой, пап, правда, — хлопаю его по спине, а он фыркает и продолжает хмуриться, как будто я прошу его разгребать дерьмо всю оставшуюся жизнь.
— Вот что я тебе скажу, — немного погодя говорит он, глядя на меня. — Я постараюсь стать лучше, приму эту честную жизнь… только если ты выбросишь её из головы, забудешь, что когда-либо её знал. Ты хочешь, чтобы я держался подальше от сделок? Тогда держись подальше от таких токсичных девушек, как она. Ни одна грёбаная сучка, даже дочь окружного прокурора, не разобьёт сердце моему сыну дважды. Такой вещи, как любовь, не существует, запомни это. Единственная любовь, которую я когда-либо знал… — он замолкает, глядя прямо на меня, — …была любовью моего сына. — Его глаза краснеют, и я, как рохля, не могу этого вынести.
— Пока, папа. Постараюсь приехать, когда закончится тур. Я договорюсь с Лео, чтобы мне дали время немного отдохнуть. Тогда мы повеселимся.
— Нет такой вещи, как любовь, — запомни это! По крайней мере, нет такой вещи, как женская любовь.
Я стою у двери, борясь сам с собой. Борясь с воспоминаниями о девушке и разъярённой женщине, которая хочет меня так сильно, что не может дышать — даже если ненавидит своё тело за то, что оно меня хочет.
Нет такой вещи, как любовь…
— Я рок-певец, папа, — говорю я, и слова наполняют рот горечью. — Разумеется, я пою об этом дерьме, потому что верю в него. Только не верю, что это для меня.
Однако на улице я чертовски угрюм, натягиваю на лицо кепку, надеваю авиаторы и быстро усаживаюсь на заднее сиденье ожидающей меня машины.
Смотрю на окна проносящихся снаружи зданий, барабаня пальцами по бедру.
Иногда я забирался к ней в окно спальни. Это не так просто, как кажется в фильмах, но я справился. Однажды ночью я пробрался сквозь колючий кустарник, вскарабкался по чёртовой решётке на подоконник её окна, у которого был самый крошечный грёбаный карниз в истории карнизов, повис на одной руке и стучал до тех пор, пока она не открыла. Затем ворвался внутрь, и мы оба стали выдёргивать колючки из моей футболки.
— Грёбаный куст, — прорычал я.
— Ш-ш-ш, — зашипела она и побежала проверить замок на двери. — Что ты здесь делаешь?
— Не мог заснуть. Папа запил. Ломает всё, что, чёрт возьми, осталось. Вот, хотел взглянуть на тебя, — притягиваю её к себе, и, чёрт возьми, я никогда не думал, что она спит в таком белье. Крошечные шортики. Свободная футболка, спадающая с одного плеча.
— И ты пришёл ко мне, потому что… тебе нужен был плюшевый мишка? — съязвила она. — Если бы меня когда-нибудь считали медведем, я была бы больше похожа на гризли.
— Тогда, Гризли, тебе придётся это сделать.
Я скинул туфли, скользнул в постель и притянул её к себе. Она было рассмеялась, но попыталась подавить этот звук. Эта девушка, которая никогда не смеётся, сейчас смеётся — вместе со мной.
— Я тоже никак не могла уснуть, — внезапно прошептала она, рисуя круги на моём предплечье. Прямо там, где сейчас у меня татуировка. Блядь, она убила меня. Она всегда была закрытой маленькой шкатулкой, Пандорой, и вообще не склонна много говорить о своих чувствах. Она могла истекать кровью до смерти, и если бы её спросили, больно ли ей, эта девушка… Она, вероятно, пожала бы плечами, даже если бы это её убило.
Я понимаю её. Каким-то образом я её понимаю. И она понимает меня. В ту ночь я крепко прижимал её к себе, и через несколько секунд она задремала в моих объятиях. Раньше Пандора доверяла мне достаточно, чтобы сделать это. Лежать и спать, крепко прижавшись ко мне. Я поставил будильник на своём телефоне на пять утра, чтобы её мать нас не застукала. Потом уставился на потолок и стал размышлять, а вспоминала ли она обо мне всякий раз, когда смотрела на этот вращающийся вентилятор. Или думала ли она обо мне так же, как я думал в постели о ней.