— Закрой окно, здесь холодно! — брюзжала она.
— Ты как старая бабка, — бурчала я.
— Это так неуважительно, Пандора.
— Прости, — бормотала я и исчезала в душе, где стояла под струями воды, стекающими по моему телу, и уже начиная испытывать отвращение к предстоящему дню. Я знала, что будет, поскольку то же самое было и вчера, и позавчера тоже.
Я буду смотреть на Маккенну издалека. Он тоже. Мы будем притворяться, что только что не держались за руки, и не спали, когда моё тело кольцом обвивалось вокруг него, большого и постоянно растущего. Я проводила время со своим довольно узким кругом друзей, чувствуя, что он охраняет меня, как волк, из-за стола, в окружении подражателей. Но после слушания рядом остались только настоящие смутьяны из неблагополучных семей. Все ждали суда над его отцом и приговора — но Кенна?
В школе Кенну уже все «осудили». Все, кроме меня. Мы проходили мимо друг друга в коридоре, оба напрягались, чтобы не стукнуться плечами.
Мы опаздывали на занятия, и каждый раз методы были разными. Иногда, когда пустели коридоры, он по-черепашьи медленно завязывал шнурки на ботинках. В других случаях я роняла свои книги как раз в тот момент, когда он проходил мимо, чтобы у него появлялась причина присесть на корточки поближе ко мне и помочь засунуть книги в рюкзак. На самом деле это было глупо, но день превращался в пытку, если я не обменивалась с ним хотя бы одним словом. Одним словом, с ним.
— Привет, — тихо говорил он, криво улыбаясь.
— Привет. Спасибо, — отвечала я, хотя на самом деле имела в виду, что хочу быть с ним.
И его серебристые глаза говорили с молчаливым разочарованием: «Почему я, чёрт возьми, не могу быть с тобой?»
Меня убивали парочки, которые разгуливали по коридору, держась за руки. Я всегда замечала, как сжимались его челюсти, как он напрягался, когда недоумевал, почему у нас этого не может быть.
— Моя мать, — объясняла я. Она не поймёт. Она следила за мной, как ястреб, с тех пор как увидела, что он провожает меня домой. Моя мать всё бы испортила.
— Да, знаю, просто я расстроен, — шептал он на ухо, обдавая дыханием, словно нежным ветерком, вешал рюкзак мне на плечо и проводил большим пальцем по коже там, где сползла футболка, крадя это прикосновение… и вместе с ним моё сердце.
— Приходи ко мне сегодня вечером, — выпалила я.
— В любое время. Всегда, — сказал он.
Всегда…
Шесть лет — на самом деле чуть больше, — а я до сих пор помню его. Всегда. Когда он возбуждался, — ни с того, ни с сего вдруг: из-за моего взгляда, улыбки, расчёски, шорт, которые я носила, — его глаза становились похожими на тусклое серебро, и я никогда больше не могла смотреть на серебро без боли в груди. Маккенна больше не тот мальчик. И я не та девочка, которая ждёт его в своей постели, нетерпеливо выглядывая в окно. Но прошлой ночью я почувствовала себя очень похожей на неё.
Почувствовала себя точно такой же, как она. Нетерпеливой, полной надежд, боящейся надеяться. Уязвимой.
Маккенна стал самым мощным источником боли в моей жизни, и когда он рядом, мой инстинкт самосохранения пробуждается сильнее, чем когда-либо. Каждая частичка его — угроза: его голос, его поцелуй, наше прошлое, моё собственное сердце. Я была так уверена, что избавилась от своего сердца, но он заставил меня осознать, что где-то внутри меня оно всё ещё есть. Оно оживает, когда он рядом, и кричит: «Берегись…»
Но сейчас я раздражена, потому что он не искал меня, как я хотела, даже если ненавижу себя за это желание.
Ему удалось довести меня до такой степени беспокойства, что я подумываю о том, чтобы принять на ночь клоназепам. Но у меня осталось всего две таблетки. А вдруг нам снова придётся лететь? И если этот дурацкий самолёт не упадёт сам, то я умру от остановки сердца.
Нетвёрдой рукой наливаю дымящийся кофе в чашку, стоящую сбоку на маленьком буфетном столике, и, пью его, изучаю двух девушек в противоположном углу зала. Блондинку и брюнетку.
Тит и Оливию.
О, да. Эти две, судя по всему, — главные зачинщицы. Таких я могу распознать мгновенно.
Тит — блондинка, не натуральная блондинка, как Мелани, а крашеная с тёмными бровями. Оливия темноволосая, почти как я, но её лицо круглее, а черты лица, по-моему… мягче. Но выражение её глаз?! В них нет ничего мягкого.