Нита Кван свалил в кучу хворост и сел рядом с раненым, который старательно разжигал трубку. Встав на колени, Нита Кван запалил тряпицу для розжига и подал старшему затлевший кусок коры бумажной березы. Тот, полностью довольный, уселся уже со всеми удобствами.
– На юге я и не бывал, – сказал Нита Кван. – Я из-за моря.
– Этруск? – осведомился старый охотник, глубоко затянулся и передал трубку Нита Квану.
– Нет, из Ифрикуа. – Тот тоже затянулся.
– Там все такие черные? Меня всегда подмывало спросить, почему ты такой, но это казалось грубостью.
Нита Кван вспомнил юность Питера и улыбнулся.
– Все, – сказал он.
– Очень красиво. И в лесу удобно, – кивнул Та-се-хо, как будто последний довод был решающим. – Ты спас мне жизнь.
– Наверное, ты приманил эту тварь к себе. – Нита Кван вернул ему трубку.
– Ха! Дурак же я был. Вообразил, будто все у меня есть: ловушка, убежище, лук. – Он покачал головой. – Надо ввести в обиход присловье: никогда не борись с чудовищем в одиночку. – Затянувшись, он передал трубку обратно. – Конечно, есть и другое: нет дурня хуже старого дурня.
За трубкой, отчаянно тушуясь, потянулся паренек. Нита Кван ее отдал.
– Правду сказать, мы оба обязаны жизнью этому мальчугану.
Старший улыбнулся ученику и взъерошил ему волосы.
– От этого он только распоясается, – сказал он и показал чубуком на белые березы у края воды. – Ты из-за них сюда сунулся?
– Да… за ближайшей. Решил, что выйдет добрая лодка.
– Может, я все-таки сделаю из тебя охотника, – заметил Та-се-хо. – Послушай: вот что нам предстоит сделать. Сегодня вы рубите хворост. В большом количестве. Так? Завтра мы срубим дерево и сдерем кору. А на третий день мне станет лучше, и мы перенесем лагерь к морю. Потом построим лодку.
– И через сколько дней тронемся? – спросил Питер.
Охотник неодобрительно покосился на него.
– Через сколько потребуется, – сказал он.
Победу над этрусками праздновали три дня. В самом войске понимали, что она была не столь блестяща, как казалось, а Плохиш Том стремительно раскаивался в том, что согласился выслеживать шпионов.
За неделю отряд – совместно с сотней морейских корабелов и чернорабочих – построил три тяжелые галеры. На причалах уже возвели остовы новых кораблей, которым предстояла длительная обшивка. Для этого и лес был свален, и доски нарезаны. Возникало впечатление, что Андроник, бывший герцог Фракейский, имел власть над большей частью морейских ельников и сосновых боров с прямыми, высокими деревьями. Сэр Йоханнес увел на холмы двадцать ратников и столько же лучников, имея приказ добыть древесину для достройки десяти галер. Он отправился беспрекословно. На второй день он прислал донесение о нападении из засады.
А в городе охотился на призраков Том.
Все лучники получили листовки, старательно составленные писцом, который знать не знал альбанского. В них каждому, кто дезертирует из отряда, сулили по пятьдесят золотых ноблей и свободный проход в Альбу, а то и больше, и все это обещалось войсками «истинного герцога Фракейского, воющего за истинного императора».
Кто бы ни написал эти листовки, он ошибся, приняв лучников за людей, которым не все равно, за кого воевать. Чтобы выставить принцессу Ирину коварной узурпаторшей, а герцога Андроника – верным слугой императора, извели море чернил.
Плохиш Том сидел в своем «кабинете» – за столом в караулке, где несли стражу старшие офицеры. Он внимательно читал листовку. Напротив, скрестив руки, восседал Калли.
– А кап’тан – то есть герцог – он не подумает, что я собираюсь сбежать? – спросил Калли.
После ухода из Лиссен Карак настроение у капитана было кислым, а теперь граничило с отравленным.
Плохиш Том пожал плечами:
– В рот ему ноги, если подумает – совсем он будет дурак. Куда тебе деться? Кто тебя возьмет?
Калли не без труда выбрал, что предпочесть: защитить свое звание лучшего лучника или подтвердить преданность.
Том швырнул ему листовку обратно.
– Кто-нибудь соблазнился? – спросил он. Такую же бумажку принес ему Длинная Лапища, который теперь сидел, задрав ноги.
Длинная Лапища состроил гримасу.
– Предатели, как обычно, нашлись. Скажу одно: нам не хватает мальчиков-певчих. Да и невыплата жалования вызвала известный ропот. – Длинная Лапища обладал низким, грубым голосом, который совершенно не вязался с утонченной наружностью и внушал собеседникам оправданное чувство угрозы. Он откашлялся – половина воинов подцепила простуду. – Больше никто не удерет. Но если задержать жалование еще на пару дней, то кто-нибудь и сбежит.