Эвклид, вероятно, не предполагал, что он так неясен или говорит такие необычайные вещи, составляя свои Элементы, что придется написать книгу почти в триста страниц, чтобы объяснить его определения2, аксиомы, теоремы и восемь первых положений. Но этот ученый англичанин сумел возвысить на высшую ступень науку Эвклида, и если годы ему позволят и если он будет продолжать с тою же энергиею работать, у нас будет двенадцать или пятнадцать толстых томов об одних началах геометрии, весьма полезных всем желающим изучить эту науку и делающих честь Эвклиду.
Вот какие странные цели внушает нам ложная эрудиция! Этот человек знал греческий язык, ибо мы ему обязаны изданием на греческом языке сочинения Иоанна Златоуста. Он, быть может, читал древних геометров; он исторически изучал их положения и их генеалогию; он относился к древности с тем почтением, какое
Praelectiones 13, in principium Elementorum Euclidis. In quarto.
198
должно иметь к истине. И что же в заключение он дал нам? Комментарий определений, названия теорем, аксиом и восьми первых положений Эвклида, которые гораздо труднее понять и запомнить, чем, — я не говорю уже о положениях, которые в нем комментируются, — все, что писал Эвклид о геометрии.
Есть много людей, которых тщеславие заставляет говорить по-гречески и даже иногда на языке, которого они не понимают;
словари, таблицы и общие места в большом ходу у многих писателей; но немного найдется людей, которым бы пришло в голову свое знание греческого языка применить там, где он неуместен; это последнее склоняет меня к мысли, о которой здесь идет речь, что автор книги писал под влиянием чрезвычайного пристрастия и безграничного почтения по отношению к Эвклиду.
Если бы этот человек пользовался не одною памятью, а и рассудком в применении к предмету, где должно только рассуждать, или если бы он настолько же любил и уважал истину, насколько преклонялся перед писателем, которого комментировал, то, по всей вероятности, потратив столько времени над таким незначительным предметом, он согласился бы, что определения, которые дает Эвклид плоскому углу и параллельным линиям, не совсем правильны и недостаточно объясняют их природу, — согласился бы, что второе положение нелепо, потому что оно может быть доказано только при помощи третьего постулата, последний же нельзя признать прежде второго положения, потому что, допуская третий постулат, который гласит, что можно описать из каждой точки круг каким угодно радиусом, не только допускается, что из точки проводится линия, равная другой, — что делает Эвклид путем больших ухищрений во втором положении, — но допускается, что из каждой точки можно провести бесчисленное множество линий какой угодно длины.
Но цель большинства комментаторов вовсе не разъяснение писателей и не исследование истины, их цель — выказав свою ученость, слепо защищать даже недостатки тех, кого они комментируют. Они так многословят не для того, чтобы их поняли и поняли комментируемого ими писателя, но для того, чтобы удивлялись ему и им самим вместе с ним. Если бы комментатор, о котором мы говорили, не наполнил свою книгу греческими выдержками, именами писателей малоизвестных и тому подобными довольно бесполезными примечаниями, чтобы усвоить простые понятия, определения, названия и теоремы геометрии, то кто читал бы его книгу? Кто удивлялся бы ей? Кто признал бы автора человеком ученым и умным?
Я не думаю, чтобы после всего сказанного можно было сомневаться в том, что безрассудное чтение писателей развивает в уме предвзятые мнения. А раз только разум находится во власти предвзятых мнений, в нем нет более того, что называется здравым смыслом; он не может судить здраво обо всем, что имеет отношение к предмету его предубеждения; все, что он думает, заражается этим предубеждением, он не может даже заняться предметами, не имею-
199
щими отношения к предмету его предубеждения. Поэтому человеку, пристрастившемуся к Аристотелю, нравится лишь Аристотель; он хочет судить обо всем сообразно с Аристотелем; что противоречит этому философу, ему покажется ложным; на устах его всегда какой-нибудь отрывок из Аристотеля; он будет цитировать его во всевозможных случаях и во всякого рода вопросах, и с целью доказать вещи темные, которых никто не понимает, и с целью доказать вещи весьма очевидные, в которых даже дети не могли бы сомневаться; ибо для него Аристотель то, что разум и очевидность для других.
Точно так же, если человек имеет пристрастие к Эвклиду и геометрии, он захочет свести все, что вы ни скажете ему, к линиям и положениям своего писателя. Он будет говорить вам, лишь сообразуясь со своей наукой; целое будет не больше своих частей потому только, что это сказал Эвклид, и он не постесняется цитировать его, чтобы подтвердить это, как я иногда замечал. Но эта черта чаще встречается у тех ученых, которые пристращаются не к геометрам, но к другим писателям; очень часто в их книгах попадаются большие выдержки на греческом, еврейском и арабском языках, чтобы доказать вещи вполне очевидные.