Но нужно быть справедливым и чистосердечно сказать, каков был характер ума Монтеня. У него была плохая память, еще более
' Кн. 2, гл. 12.
238
плохой рассудок, правда; но эти оба качества вместе и не составляют того, что обыкновенно называют в свете прекрасным умом. Под словом bel-esprit «понимают прелесть, живость и обширность» воображения. Толпа почитает блеск, а не основательность, потому что мы больше любим то, что волнует чувства, чем то, что поучает разум. Принимая прелесть воображения за прелесть ума, можно сказать, что Монтень обладал прекрасным и даже необыкновенным умом. Его идеи ложны, но красивы; его выражения неправильны и смелы, но приятны; его речи образны, но неосновательны. Во всем его сочинении видна оригинальность, и она очень нравится; как бы много ни заимствовал он у других, он не производит впечатления заимствователя; его смелое и пылкое воображение всегда придает оригинальный оборот вещам, которые взяты у других. Словом, он обладает всем необходимым, чтобы нравиться и импонировать; и мне думается, я достаточно доказал, что не путем убеждения и рассудка заставляет он восхищаться собою стольких людей, но он подкупает их ум силою своего властного воображения, своею увлекающей живостью.
I. Самое странное действие сильного воображения — это ложная боязнь привидений, колдовства, заклинаний, чар, ликантропов, или оборотней, и вообще всего, что, как думают, зависит от дьявола.
Ничего нет ужаснее, ничто так не страшит разума и не производит более глубоких отпечатков в мозгу, как представление о невидимой силе, которая только и думает, как бы нам вредить, и перед которой мы бессильны. Все рассказы, вызывающие это представление, всегда выслушиваются со страхом и любопытством. Все необычайное привлекает людей, и они находят странное удовольствие в передаче этих страшных и чудесных историй о силе и злобе колдунов и в запугивании других, а также и самих себя. Нет ничего удивительного поэтому, что колдунов так много в известных мест-ностях, где слишком укоренилась вера в субботу дьявола, где самые нелепые сказки о колдовстве выслушиваются как достоверные истории и где сжигают, как настоящих колдунов, безумных и духовидцев, воображение которых расстроено не столько вследствие извращения их ума, сколько вследствие этих сказок.
Я хорошо знаю, что некоторые лица будут недовольны тем, что я приписываю большинство чародейств силе воображения, так как люди любят, чтобы их пугали, и сердятся на тех, кто хочет их образумить, подобно мнимо больным, которые слушают с почтением
239
и слепо исполняют предписания врачей, предсказывающих им ужасные проявления болезни. Рассеять суеверия трудно; нападая на них, непременно встретишь многочисленных защитников их; склонность же слепо верить всем бредням демонографов вызвана и поддерживается тою же самою причиною, которая делает суеверных людей упорными в их суевериях, как это довольно легко доказать. Однако мне следует описать в немногих словах, как, по моему мнению, устанавливаются подобные суеверия.
В своей овчарне пастух рассказывает после ужина жене и детям о шабаше. Так как воображение его немного разгорячено винными парами и так как ему думается, что он несколько раз присутствовал на этом воображаемом сборище, то он, разумеется, говорит живо и с жаром. Его природное красноречие в связи с настроением, с каким внимает вся семья его рассказу о таком новом и ужасном предмете, должно, несомненно, произвести сильное впечатление на слабое воображение и не замедлит вызвать страх в женщинах и детях, оно заставит их проникнуться этим рассказом и убедиться в том, что он им рассказывает. Это говорит муж, отец, говорит о том, что видел и делал, его любят, его уважают — как же не поверить ему? Пастух повторяет свой рассказ в другие дни. Воображение матери и детей постепенно получает более глубокие впечатления; они привыкают к этим рассказам, страхи проходят, но убеждение остается; наконец, ими овладевает любопытство, им хочется самим отправиться на шабаш. С этою целью они натираются на ночь известным снадобьем. Душевное настроение их при этом еще более возбуждает их воображение, впечатления, оставшиеся у них от рассказов пастуха, воспроизводятся и заставляют их переживать во сне все подробности того сборища, которое пастух описал им. Они встают, расспрашивают друг друга, рассказывают, что видели, и таким образом они еще более укрепляются в своих суевериях, а тот из них, у кого воображение сильнее, убеждает других и не замедлит в несколько ночей составить историю о мнимом шабаше. Вот каким образом пастух создал настоящих колдунов, а они при сильном и пылком воображении создадут в свою очередь много других в один прекрасный день, если страх не удержит их от перерассказывания подобных историй.