Но если, основываясь на показании своих чувств, мы захотим утверждать с упорством, что распадение тел есть действительное уничтожение их по той причине, что частицы, на которые они располагаются, неощутимы для наших глаз, то вспомним, по крайней мере, что тела могут распадаться на эти неощутимые части только потому, что они протяженны; дух же непротяжен, следовательно, он неделим, а раз он неделим, то должно согласиться, что он не будет тленным в этом смысле. Но как можно вообразить себе, что дух протяжен и делим? Можно прямою линиею разрезать четырехугольник на два треугольника, на два параллелограмма, на две трапеции; но какою линиею можно было бы разделить удовольствие, страдание, желание и какая фигура получалась бы от этого деления? Разумеется, я не думаю, чтобы воображение было столь богато ложными идеями и могло бы представить подобную линию и фигуру.
Итак, дух непротяжен, он неделим, он не подвержен тем же самым изменениям, как тело, однако, должно согласиться, что он не неизменен по своей природе. Если телу свойственны бесчисленные различные фигуры и конфигурации, то духу свойственно также бесчисленное множество различных идей и модификаций. Как после нашей смерти субстанция нашей плоти превратится в землю, пары, и во множество других тел, не уничтожаясь, точно так же наша душа, не переходя в небытие, будет иметь мысли и чувства, весьма разнящиеся от тех, какие она имеет в течение этой жизни. В этой нашей жизни необходимо, чтобы наше тело состояло из мяса и костей; точно так же необходимо для жизни, чтобы наша душа имела те идеи и чувства, какие она имеет по отношению к телу, с которым связана. Но когда она отделится от своего -тела, она совершенно свободно может получить всевозможные идеи и модификации, весьма разнящиеся от тех, которые она имеет теперь, как наше тело с своей стороны может получить всякого рода фигуры и конфигурации, весьма разнящиеся от тех, которые ему необходимы, чтобы быть телом живого человека.
Только что сказанное мною, как мне кажется, достаточно показывает, что бессмертие души вовсе не так трудно для понимания, Следовательно, если столько людей сомневаются в нем, то не оттого ли это происходит, что они не хотят приложить к доводам, доказывающим его, то немногое внимание, которое необходимо, чтобы убедиться в нем? И не оттого ли они не хотят этого, что воля их,
327
будучи тревожною и непостоянною, непрестанно волнует их познавание, так что у него нет времени отчетливо созерцать даже те идеи, которые ему наиболее присущи, каковы идеи мышления и протяженности; подобно тому, как человек, волнуемый какою-нибудь страстью и смотрящий по сторонам, обыкновенно не различает самых ближайших предметов, бросающихся прямо в глаза; ведь вопрос о бессмертии души есть один из наиболее легко разрешимых вопросов, если не слушая своего воображения, рассмотреть разумом с некоторым вниманием ясную и отчетливую идею протяженности и отношение, какое она может иметь к мышлению?
Если непостоянство и неустойчивость нашей воли не позволяют нашему познаванию проникать в сущность вещей, весьма близких ему и которые нам в высшей степени важно знать, то легко понять, что они еще менее позволят нам размышлять над теми, которые далеки от нас и не имеют никакого отношения к нам. Вот почему, если мы грубо невежественны в большинстве вещей, которые нам крайне важно знать, мы не будем сведущи и в тех, которые нам кажутся совершенно пустыми и бесполезными.
Мне нет большой необходимости останавливаться на подтверждении этого скучными примерами, не содержащими важных истин;
ибо если есть вещи, которых следует не знать, то именно те, которые ни к чему не нужны. Хотя людей, занимающихся серьезно вещами совершенно напрасными и бесполезными, немного, все же их слишком много; но не беда, если многие не занимаются ими и презирают их, лишь бы они не судили о них. Для ограниченного ума не знать известные вещи не есть недостаток, недостаток то, что он судит о них. Невежество — неизбежное зло, но можно и должно избегать заблуждения. Так что я осуждаю в людях не незнание многих вещей, а только смелые суждения, какие они составляют о них.
V. Когда вещи имеют большое отношение к нам, когда они чувственны и легко доступны воображению, то можно сказать, что разум прилежит к ним и может иметь о них некоторое познание. Ибо когда мы знаем, что вещи имеют отношение к нам, мы думаем о них с некоторою наклонностью; а когда мы чувствуем, что они затрагивают нас, мы прилежим к ним с удовольствием, и мы должны были бы быть более знающими во многих вещах, чем это есть, если бы тревога и волнение нашей воли не нарушали и не утомляли непрестанно нашего внимания.