Все страсти имеют два весьма важных действия: они занимают разум и подкупают сердце. Благодаря тому что они занимают разум, они могут быть весьма полезны для познания истины; надо только уметь хорошо пользоваться ими; ибо прилежание рождает просвещение, а просвещение открывает истину. Вследствие же того, что страсти подкупают сердце, они всегда вредны, ибо, подкупая сердце, они развращают разум и представляют ему вещи не сообразно тому, что вещи суть сами по себе или согласно истине, но сообразно отношению, какое вещи имеют к нам.
Изо всех страстей страсть, нам менее затрагивающая сердце, — это восхищение; ибо нас волнует созерцание вещей только как вещей хороших или дурных; созерцание же вещей, поскольку они новы, велики и необычайны, вне всякого отношения к нам, почти нас не затрагивает. Итак, восхищение, сопровождающее познание величия или превосходства новых, рассматриваемых нами вещей, гораздо меньше развращает разум, чем все остальные страсти, и
438
даже может быть весьма применимо в познании истины; лишь бы мы тщательно следили, чтобы оно не сопровождалось другими страстями, как это бывает почти всегда.
При восхищении жизненные духи с силою устремляются в те части мозга, которые представляют предмет так, как он есть сам по себе; там жизненные духи запечатлевают образы отчетливые и настолько глубокие, что они могут сохраниться надолго; а следовательно, разум имеет об этом предмете довольно ясную или довольно отчетливую идею и легко припоминает его. Итак, нельзя отрицать, что восхищение весьма полезно для наук, ибо заставляет разум прилежать к науке и просвещает его. Не то с другими страстями:
они занимают разум, но не просвещают его. Они занимают разум, потому что вызывают жизненные духи, а движение последних необходимо для образования и сохранения образов, но они не просвещают разума или просвещают ложным просвещением и обманчивым знанием, направляя жизненные духи таким образом, что те представляют предметы лишь сообразно их отношению к нам, а не сообразно тому, что предметы суть сами по себе.
Ничего нет труднее, как долго прилежать к какой-нибудь вещи, когда мы не восхищаемся ею, а потому жизненные духи не легко устремляются в те части мозга, куда им следует направиться, чтобы изобразить эту вещь. Напрасно твердят нам, чтобы мы были внимательны; мы не можем быть внимательны вовсе или быть внимательны долго, хотя бы мы были убеждены некоторым абстрактом и не волнующим жизненных духов убеждением, что вещь весьма заслуживает нашего прилежания. Чтобы вызвать в себе некоторое движение восхищения, нам необходимо обмануть свое воображение и таким способом пробудить жизненные духи, и мы должны представить себе новым образом предмет, о котором мы хотим размышлять.
Мы постоянно встречаем людей, которым учение не доставляет удовольствия; ничто не кажется им тяжелее прилежания разума. Они убеждены, что должны изучать известные предметы и прилагают к тому все усилия; но эти усилия остаются довольно бесполезными, и эти люди не подвигаются быстро вперед или сейчас же утомляются. Правда, жизненные духи повинуются повелениям воли, и мы бываем внимательны, когда того захотим, но когда воля, которая повелевает, есть воля чистого рассудка и не поддерживается некоторою страстью, тогда жизненные духи повинуются ей так слабо и медленно, что наши идеи походят на мелькающие перед нами призраки, мгновенно исчезающие. Наши жизненные духи получают столько тайных повелений со стороны наших страстей, и от природы и по привычке, и с такою легкостью выполняют их, что весьма легко уклоняются от этих новых и трудных путей, куда хочет направить их воля. В этих-то случаях, главным образом, и нуждаемся мы для познания истины в особой благодати, потому что мы не можем своими собственными силами противостоять долго гнету тела,
439
отягощающего дух; или, если мы и можем, мы никогда не хотим того, что можем.
Но когда нас захватывает некоторое движение восхищения, тогда жизненные духи сами собою устремляются к отпечаткам предмета, вызвавшего удивление; они отчетливо представляют этот предмет разуму, и в мозгу совершается все то, что необходимо для познания и очевидности, и воле не приходится преодолевать непокорных жизненных духов. Вот почему люди, поддающиеся удивлению, гораздо способнее к учению, чем люди невосприимчивые к нему;
первые — изобретательны, вторые — тупы.
Однако когда восхищение слишком сильно и переходит в изумление или ужас, или, наконец, не вызывает разумного любопытства, тогда оно имеет весьма дурное действие; ибо тогда жизненные духи всецело поглощены представлением предмета именно с той стороны его, которой мы удивляемся. Мы нисколько не думаем о других сторонах, с которых можно рассматривать его. Жизненные духи даже не разливаются в других частях тела и не выполняют своих обычных функций; но они запечатлевают столь глубокие отпечатки представляемого ими предмета, они порывают такое множество мозговых фибр, что идея, которую они вызвали, не может изгладиться из разума.