Часто в морали различают добродетели или виды любви к ближнему по предметам; но это запутывает истинную идею, какую должно иметь о добродетели; она зависит, главным образом, от цели, которую мы ставим себе; вследствие того мы не поступим подобным образом со страстями; мы не будем различать их здесь по предметам, так как один предмет иногда может вызвать все страсти и десять тысяч предметов могут вызывать одну и ту же страсть; ибо, хотя предметы разнятся между собою, они не всегда разнятся по отношению к нам и не вызывают в нас различные страсти. Обещанный жезл маршала Франции разнится от обещанного епископского посоха; однако оба эти знака отличия вызывают в людях честолюбивых приблизительно одну и ту же страсть, потому что они вызывают в разуме одну и ту же идею блага; но жезл маршала Франции — обещанный, данный, обладаемый, отнятый — вызывает совершенно различные страсти, так как вызывает в разуме различные идеи блага.
Итак, не следует увеличивать числа страстей, сообразно различным предметам, вызывающим их. Нужно допускать лишь столько страстей, сколько его побочных идей, сопровождающих главную идею блага или зла и изменяющих ее значительно по отношению к нам, ибо общая идея блага, или ощущение удовольствия, составляющего благо для того, кто его испытывает, волнуя душу и жизненные духи, вызывает общую страсть любви; а побочные идеи этого блага определяют общее волнение души и течение жизненных духов особым образом, таким, который приводит и дух, и тело в состояние, в каком они должны быть по отношению к созерцаемому благу, и вызывают, следовательно, все частные страсти.
445
Итак, общая любовь ко благу вызывает неопределенную любовь, которая есть лишь следствие себялюбия или врожденного желания быть счастливым.
Идея блага, которым мы обладаем, вызывает любовь к радости.
Идея блага, которым мы не обладаем, но надеемся обладать, т. е. которым, как мы думаем, мы можем обладать, вызывает любовь к желанию.
Наконец, идея блага, которым мы не обладаем и не надеемся обладать, или — что то же самое — идея блага, которым мы не надеемся обладать, не утратив некоторого иного блага, или идея блага, которого мы не можем сохранить, обладая им, вызывает любовь к грусти. Вот три простые, или первичные, страсти, имеющие объектом благо; ибо надежда, вызывающая радость, есть не эмоция души, а просто суждение.
Но нужно заметить, что люди не ограничивают своего существа самими собою, они распространяют его на все вещи и на всех лиц, с которыми, как им кажется, выгодно соединиться. Поэтому следует предположить, что они некоторым образом обладают благом, когда этим благом пользуются друзья их, хотя сами они не обладают им непосредственно. Следовательно, когда я говорю, что обладание благом вызывает радость, я понимаю под этим не только обладание или единение непосредственное, но и всякое другое, ибо мы естественно чувствуем радость, если те, кого мы любим, имеют в чем-либо удачу.
Зло, как я уже сказал, можно рассматривать в трояком смысле:
или как лишение блага, или как страдание, или, наконец, как нечто, что причиняет лишение блага или вызывает страдание.
Взятое в первом смысле, идея зла есть то же, что идея блага;
которым мы не обладаем, и потому, очевидно, эта идея вызывает грусть или желание, или даже радость; ибо радость возникает всегда, когда мы чувствуем, что избавились от лишения блага, т. е. когда обладаем благом. Следовательно, страсти, относящиеся ко злу, взятому в этом смысле, те же самые, что страсти, относящиеся ко благу;
потому что на самом деле они также имеют своим объектом благо.
Если под злом понимать страдание, которое одно только бывает реальным злом для того, кто его терпит, и в то время, как он его терпит, то чувство этого зла вызывает страсти грусти и желания уничтожить это зло — страсти, представляющие собою виды отвращения, а не любви; ибо их движение прямо противоположно движению, сопровождающему созерцание блага, так как это движение есть сопротивление души, противостоящей природному побуждению, т. е. такое движение, предел которого есть не сущее.