Предположим даже, что эти умы достаточно послушны и рассудительны, чтобы внимать доводам, могущим рассеять их заблуждения, и чтобы понимать их; все же их воображение извращено страхом, сердце испорчено ненавистью и ложным усердием, и потому, как бы основательны ни были эти доводы сами по себе, они не могут надолго остановить властного побуждения сильных страстей, ни помешать им найти вскоре в свое оправдание осязательные и убедительные доводы.
Следует заметить, что одни страсти проходят и не возвращаются, другие же постоянны и держатся долго. Страсти, которые не поддерживаются созерцанием разума и некоторым вероятным основанием, но вызываются и усиливаются одним чувственным созерцанием какого-нибудь предмета и волнением крови, не продолжительны; по большей части они угасают тотчас по возникновении своем. Страсти же, поддерживаемые разумом, постоянны, ибо причина, вызывающая их, не столь подвержена изменению, как кровь и жидкости. Вот почему ненависть, страх и все остальные страсти, возбуждаемые или поддерживаемые в нас познанием разума, а не чувственным созерцанием какого-нибудь зла, должны длиться долго. Итак, эти страсти самые продолжительные, самые сильные и несправедливые; но они не суть самые живые и ощутимые, как это мы сейчас покажем.
Представление блага и зла, возбуждающее страсти, совершается трояким образом: через чувства, воображение и разум. Представление блага и зла через чувства, или ощущение блага и зла, производит страсти, очень быстрые и ощутимые. Представление блага и зла через одно воображение вызывает страсти гораздо слабее; созерцание
460
же блага и зла одним разумом вызывает настоящие страсти только тогда, когда это созерцание блага и зла разумом сопровождается некоторым движением жизненных духов.
Страсти даны нам лишь для блага тела и чтобы связать нас по телу со всеми чувственными предметами; ибо хотя чувственные вещи не могут быть по отношению к духу ни добрыми, ни дурными, они, однако, хороши или дурны по отношению к телу, с которым связан дух. И так как чувство и воображение гораздо лучше самого разума открывают отношения, которые чувственные предметы имеют к телу, то эти способности должны возбуждать страсти гораздо более живые, чем ясное и очевидное познание. Но наши познания всегда сопровождаются каким-нибудь движением духа, и потому ясное и очевидное познание большого блага и большого зла, которых чувства не открывают, всегда возбуждает некоторую тайную страсть.
Однако не все наши ясные и очевидные познания блага и зла сопровождаются некоторою видимою и ощутимою страстью; точно так же, как не все наши страсти сопровождаются некоторым познанием разума. Ибо если иногда мы думаем о благах и зле, не чувствуя волнения, то часто мы волнуемся какою-нибудь страстью, не зная ее и даже иногда не сознавая ее причины. Человек, дышащий свежим воздухом, волнуется радостью, не зная ее причины; он не знает блага, которым обладает и которое вызывает эту радость; если же некоторые невидимые тела, примешиваясь к крови, мешают брожению ее, тогда человек чувствует грусть и может даже приписать причину своей грусти чему-нибудь видимому, что будет перед ним в момент его страсти.
Самые же осязаемые и самые быстрые изо всех страстей, а следовательно, наименее сопровождаемые познанием разума, это ужас и антипатия, удовольствие и симпатия. Человек, заснувший в тени, иногда просыпается и вскакивает, точно змея укусила его, когда его ужалит муха или щекочет лист. Смутное чувство чего-то ужасного, даже смерти, пугает его, и не сознавая того, он волнуется очень сильною и живою страстью, которая есть отвращение желания. Обратно, человек, удрученный чем-нибудь, случайно открывает какое-нибудь маленькое благо, сладость которого поражает его; он привязывается к этой безделице, как к величайшему благу, нисколько не размышляя о том. Это часто бывает в движениях симпатии и антипатии. В обществе мы встречаем человека, наружность и манеры которого имеют тайное соотношение с расположением нашего тела в этот момент; вид его трогает и проникает нас, и мы склонны без рассуждения любить его и желать ему добра. Что-то такое, чего мы сами не знаем, волнует нас, ибо разум тут не при чем; обратное случается по отношению к тем, чей вид и чьи манеры внушают, так сказать, отвращение и ужас. В них есть что-то пошлое, что нас отталкивает и пугает; но разум не познает этого чего-то, ибо только чувства хорошо умеют судить о внешней красоте и безобразии, которые являются объектами в этого рода страстях.