Из всего сказанного нами о заблуждениях чувств в первой книге очевидно, что если в суждениях о свойствах чувственных тел мы будем опираться исключительно на чувства, мы лишим себя возможности открыть какую-либо достоверную и неоспоримую истину, которая могла бы служить принципом для прогрессирования в познании природы; ибо этим путем мы не можем даже открыть, какие вещи теплы и какие холодны.' Так, если несколько человек дотронутся до тепловатой воды, одни найдут ее теплою, другие — холодною. Тот, кому тепло, найдет ее холодною; кому холодно, найдет теплою. Предположим, например, что рыбы также имеют ощущения, тогда они, по всей вероятности, находили бы воду теплою и в том случае, когда всем людям вода казалась бы холодною. То же следует сказать о воздухе; он кажется то холодным, то теплым, смотря по состоянию тела' у тех, кто ощущает его. Аристотель утверждает, что воздух тепел, но мне не думается, что люди, живущие на севере, разделяли его мнение, ибо многие ученые, которые жили в климате не менее теплом, чем климат Греции, находили, что воздух холоден. Пока мы не будем связывать отчетливой идеи со словом «теплота», мы никогда не решим этого вопроса, бывшего в схоластике всегда вопросом важным.
Определения, которые Аристотель дает теплоте и холоду, не могут установить идей их. Например, воздух и даже вода, как бы она ни была тепла и горяча, соединяют частицы расплавленного свинца с частицами всякого другого металла. Воздух соединяет все жиры со смолою и всякими другими твердыми телами, и нужно быть крайним перипатетиком, чтобы выставлять на воздух мастику с целью отделить золу от смолы или выставлять на воздух какие-нибудь иные составные тела, чтобы разложить их на составные части. Итак, воздух вовсе не тепел, если держаться аристотелевского определения теплоты. Но воздух выделяет жидкости из тел, пропитанных ими; от него твердеет грязь; он сушит вывешенное белье, хотя Аристотель и приписывает ему влажность; следовательно, согласно его же определению, воздух тепел. Итак, посредством подобного определения мь| не можем уяснить, тепел ли воздух или холоден. Правда, можно утверждать, что по сравнению с грязью
' См. книгу первую, с одиннадцатой главы по пятнадцатую.
534
воздух будет тепел, потому что он отделяет воду от земли, смешанной с ней; но, чтобы узнать, есть ли теплота в воздухе, которым мы дышим, нам пришлось бы испытывать различные действия воздуха на всякие тела, и все-таки мы не узнали бы желаемого. Поэтому всего проще и не философствовать о воздухе, которым мы дышим, а лучше говорить о каком-то чистом и первоначальном воздухе, которого нет на земле, и утверждать положительно вместе с Аристотелем, что этот воздух тепел, не приводя тому никаких доказательств и даже не отдавая себе ясного отчета в том, что понимаешь под этим воздухом и его теплотою; ибо таким путем легко дать принципы, которые нелегко опровергнуть, не по причине их очевидности и основательности, а по причине того, что они темны и подобны призракам, неуязвимым лишь потому, что у них нет тела.
Я не останавливаюсь на определениях, которые Аристотель дает влажности и сухости, ибо очевидно, что эти определения не объясняют их природы. Согласно этим определениям, воздух вовсе не сух, потому что он нелегко удерживается в своих собственных границах, а лед не влажен, потому что он удерживается в своих границах и нелегко вмещается в границы чужие. Правда, лед не влажен, если под влажностью понимать жидкость; но если понимать ее подобным образом, то придется сказать, что пламя весьма влажно, влажны и расплавленные золото и свинец. Правда также, что лед не влажен, если под влагою понимать то, что легко прилипает к вещам, с которыми приходит в соприкосновение; но в этом смысле смола, жир и масло будут гораздо влажнее воды, потому что прилипают сильнее, чем вода. В этом смысле и ртуть будет влажна, потому что она легко прилипает к металлам; вода же не будет вполне влажною, ибо она не прилипает к металлам. Следовательно, для защиты воззрений Аристотеля нельзя прибегать к свидетельству чувств.
Но довольно разбирать эти удивительные определения четырех первичных качеств, которые дал нам наш философ; предположим, что все, что говорят нам чувства об этих качествах, неоспоримо. Утвердимся еще в нашей вере; будем верить, что все эти определения вполне правильны. Посмотрим, однако, правда ли, что все качества чувственных тел образуются из этих первичных качеств! Аристотель так утверждает, и он должен это утверждать, потому что он рассматривает четыре первичных качества как принципы вещей, которые он хочет объяснить нам в своих книгах физики.