I. Посредством зрения мы не можем узнать величины или скорости движения, рассматриваемого само по себе. — II. Продолжительность движения, без чего невозможно его знать, нам неизвестна. — III. Пример обманов нашего зрения относительно движения и покоя.
Мы нашли главные и наиболее общие заблуждения нашего зрения относительно протяженности и фигур; теперь следует исправить те, в которые вводит нас то же зрение относительно движения материи. Это не представит затруднений после того, что было нами сказано о протяженности; ибо протяженность и движение находятся в столь тесной связи, что если мы ошибаемся относительно величины тел, то, безусловно, неизбежно мы ошибаемся также и'относительно их движения.
Но чтобы все, обсуждаемое нами, было ясно и отчетливо, нам следует сначала установить точное значение слова «движение»; ибо это слово обыкновенно обозначает или известную силу, которую мы представляем в движимом теле как причину его движения, или непрерывное перемещение тела, удаляющегося или приближающегося к другому телу, которое мы рассматриваем как находящееся в покое.
Когда, например, говорят, что шар сообщил свое движение другому, то употребляют слово «движение» в первом значении. Но если говорят просто, что видят шар, находящийся в быстром движении, то это слово берется во втором значении. Словом, термин «движение» обозначает вместе и причину, и следствие, которые, однако, представляют собою две совершенно разные вещи.
Как мне кажется, обыкновенно впадают в очень грубые и даже опасные заблуждения относительно силы, сообщающей движение и перемещающей тела. Красивые слова природа и импрессивные свойства (qualites impresses), кажется, служат лишь для прикрывания невежества лжеученых и нечестия вольнодумцев, как это будет нетрудно доказать. Но здесь не место говорить об этой силе, движущей тела; она совсем не видима, а я говорю здесь только об обманах зрения. Я сделаю это в свое время.'
Движение, взятое во втором смысле, т. е. как перемещение тела, удаляющегося от другого, есть нечто видимое, а следовательно, подлежит обсуждению в этой главе.
I. Как мне кажется, я доказал в шестой главе, что посредством зрения мы не можем узнать величины тел самих по себе, но лишь отношение их между собою и главным образом к нашему телу. Отсюда я делаю тот вывод, что мы не можем также знать истинной
1 См. главу третью второй части шестой книги.
85
или абсолютной величины их движений, т. е. их большей или меньшей скорости; но можем узнать только взаимное отношение этих движений, а главным образом, отношения их к тому движению, которое происходит, обыкновенно, с нашим телом; это я доказываю следующим образом.
Несомненно, что мы можем судить о величине движения какого-нибудь тела лишь по длине пространства, пройденного им. А так как наше зрение не дает нам возможности видеть настоящую длину пройденного пространства, то отсюда следует, что посредством зрения мы не можем узнать и истинной величины движения.
Это доказательство есть только вывод из того, что я сказал о протяженности, и оно имеет силу лишь постольку, поскольку оно есть необходимое следствие доказанного мною выше. Но можно привести еще доказательство, которое не имеет никакого предположения. Я говорю, что даже если бы мы могли иметь точное знание об истинной величине пройденного пространства, то и тогда еще не следовало бы, что мы можем также знать истинную величину движения.
II. Величина, или скорость, движения заключает в себе две стороны: первая есть перемещение какого-нибудь тела с одного места на другое, например из Парижа в Сен-Жермен; вторая — время, которое нужно для этого перемещения. Следовательно, недостаточно еще точно знать, как велико расстояние между Парижем и Сен-Жермен, чтобы знать, скоро или медленно данный человек проходил его, но, кроме того, нужно знать, какое время употребил он на этот путь. Итак, я допускаю, что нам известна истинная длина пути, но я, безусловно, отрицаю, чтобы мы могли узнать точно посредством зрения или каким-нибудь другим способом то время, которое потребовалось для прохождения его, и действительную .продолжительность этого времени.
Это достаточно ясно из того, что в известное время один час кажется нам так же длинен, как четыре часа; и, обратно, в другое время четыре часа пролетают незаметно. Когда, например, нас охватывает радость, часы тогда длятся лишь мгновение, потому что мы не думаем о времени, которое проходит. Когда же нас угнетает скорбь или мы страдаем от какой-нибудь боли, дни тянутся гораздо дольше. Причина этого та, что тогда разуму надоедает продолжительность времени, ибо она ему тягостна. Так как он более останавливается на ней, то и сознает ее лучше, а потому для него время кажется продолжительнее, чем в минуту радости или какого-нибудь приятного занятия, которое как бы отвлекает разум от него самого и направляет его на предмет его радости или занятия. Ибо как картина кажется человеку тем большею, чем с большим вниманием он рассматривает малейшие подробности, изображенные на ней; или как голова мухи кажется весьма большою, когда мы при помощи микроскопа различаем все ее части, — так и разуму продолжитель-