Все, что выбивается из нормы, стоит рассказывать королеве. Лучше пусть это окажется ничего не значащей мелочью, чем признаком назревающего за спиной Нереис заговора.
В заброшенные оранжереи она не опаздывает. Приходит даже несколько раньше назначенного срока и убеждается, что за ней никто не следит. В эту — дальнюю — часть садов мало кто заглядывает, но осторожность все равно не помешает. Она сворачивает от некогда зеленого лабиринта из живой изгороди, который теперь пожух и кажется почти полностью желтым, и проходит мимо вишневых деревьев, которые точно не принесут ягод в этом году.
Высокие стеклянные стены и потолки покрыты разводами, и от этого появляется невольное ощущение, что оранжереями и при прошлом короле никто не пользовался. В любом случае, Блатты тогда здесь не было, а как-то особенной любви к растениям и кустам она никогда не питала.
Третья оранжерея слева ничем не отличается от других — одиноких, брошенных, но с неизменно открытыми дверьми. По ночам дикие животные забегают внутрь и ищут чем бы поживиться, но в земле нет ни сколько-нибудь сытных кореньев, ни редких цветов. Здесь время словно замерло.
И все же открытая дверь не спасает от духоты, которая бьет в лицо удушающим облаком, стоит только Блатте ступить за порог. Липкий и тяжелый воздух, не движимый ветром, ощущается как нечто неприятное. Запаха сырости или гнили нет, но пахнет все равно чем-то кисловатым, и она старается не делать глубоких вдохов.
У стола, на котором когда-то разбирали рассаду и орудовали помощники садовника, стоит фигура в сером плаще, и Блатта ускоряет шаг, желая побыстрее расправиться с назначенной встречей и точно так же побыстрее удалиться из этого мало привлекательного места.
Услышав ее приближающиеся шаги, фигура в плаще поворачивается и снимает капюшон. Мужчина, ждущий ее раньше назначенного времени, оказывается немолод: седина закралась в его небольшую бородку на подбородке, обошла усы и сосредоточилась у висков. Выступающее пузо от хорошей жизни подпоясано чем-то давно потрепанным от плохой. И все же именно он кланяется ей, когда Блатта подходит к столу и произносит:
— Добрый день.
— Мое почтение, баронесса, — почти с подобострастием здоровается он, снимая дорожный берет, и не торопится возвращать его на свою лысеющую голову. — Я позволил себе наглость явиться раньше. Надеюсь, вы простите меня.
Уголки губ Блатты дергаются в нервной улыбке.
Все, что идет не так, как запланировано, должна знать королева. И это уже вторая странность за сегодняшний день, которая заставляет ее напрячься и стать осторожнее обычного.
— Впредь постарайтесь не нарушать оговоренное, — произносит она приветливо, но твердо. — Мы на пороге войны, не стоит забывать об этом.
— Конечно-конечно, виноват.
Он возвращает берет на голову и достает из-под плаща пухлый темно-коричневатый конверт, помятый по краям.
— Вот то, о чем вы просили, — произносит и протягивает ей, но Блатта не торопится взять конверт из чужих рук. — Что-то не так?
— Положите бумаги на стол, господин Лугенс.
Она не приказывает, совсем нет. Даже просит — с улыбкой, с проницательным взглядом. И все же почему-то он колеблется. В прошлую встречу он вел себя увереннее, думает она. Неужели денег оказалось недостаточно?
Лугенс кладет конверт на давно никем не начищенный стол, пододвигает в сторону Блатты и кидает на нее встревоженный взгляд.
— Вас что-то беспокоит? — спрашивает она, стараясь звучать как можно более буднично.
— Признаться, баронесса, мне бы не хотелось, чтобы мое имя упоминали, если вдруг вскроется…
— Не вскроется, можете быть уверены.
Он вздрагивает от того, как резко она перебивает его, но Блатта одаряет его очередной улыбкой — уж ими рассыпаться она научилась еще в родительском доме. Плохо, хорошо, грустно, весело или больно — улыбка не бывает лишней никогда. Кто бы мог подумать, что старая привычка придется как нельзя кстати при дворе.
— Однако же я опасаюсь… — осторожно продолжает он, подбирая слова. — Поймите, если кто-то узнает, что мною были сделаны некоторые махинации, подделаны кое-какие имена и…
Блатта кладет ладонь на конверт и придвигает к себе. Переводит взгляд с собеседника на испачкавшуюся из-за грязи на столе упаковку и решительно вскрывает. Не рвет, а именно поддевает краями коротких ногтей и вскрывает почти по идеально ровной линии.