Он жмурится, прячет голову за крыльями — за обоими сразу — слышит грозу, раскатистый гром, а сам прижимается то ли к камню, то ли к земле. Понять никак не может, где находится. Позвать бы ее. Позвать — и она обязательно заберет его отсюда. Нужно просто позвать! Но он открывает рот, а изо рта не появляется ни звука. Он пытается вытащить голову, открыть себе обзор, убрать крылья в сторону, но что-то больно бьет его в полове, и он летит в черную яму, не чувствуя ничего, кроме звона в голове.
Все не так, все почему-то снова не так.
Он бежит по полю. На этот раз на двух ногах, не на четырех, а за спиной нет крыльев. Зрение не такое острое, но бежать получается будто бы легче. Бежать определенно точно получается быстрее, и ему нравится это новая скорость, на которую способно его новое тело.
А потом кто-то начинает за ним гнаться, и он начинает бежать что есть сил. Практически перестает глубоко дышать в попытках ускользнуть, не попасться в лапы преследователям. Сколько их? Двое? Пятеро? Он только слышит, как за его спиной чьи-то грузные лапы бьются о глинистую землю, засохшую от палящего солнца. А впереди одно только поле, и ему совершенно негде укрыться. Он пытается призвать собственные крылья — те сильные, мощные крылья, которые могут спасти его от других земных и подземных тварей. Сделать его неуловимым, но они не появляются.
Они не слышат его, не приходят на помощь.
Их не существует.
— Убирайся отсюда! — звенит у него прямо в ушах.
Круделис распахивает глаза и сжимает простынь в кулаке так крепко, что она трещит в его пальцах.
— Это просто сон.
Тихий голос Лакерты, несмотря на заботливые интонации, звучит слишком внезапно. Он дергается, резко поворачивается к ней и замирает почти сразу же, как видит ее выставленные вперед ладони.
— Извини, — глухо басит он. Прочищает горло, и тембр его голоса становится привычным. — Я, наверное, тебя разбудил.
— Все в порядке, — отзывается она и укладывается на подушку. Вторая лежит четко между ними, и ему интересно, зачем она туда ее положила.
Неужели боится, что он может наброситься на нее во сне? Тогда бы логичнее было переживать за то, чтобы он не поджег все покои, а то и целый дворец разом.
Круделис отворачивается, проводит ладонью по порванной простыне, как будто это сделает ее целой. И грузно ложится на постель.
Сколько еще должно пройти веков, чтобы он не вспоминал о ней?
Сколько еще веков ему будут сниться края, в которые он никогда не вернется? И, наконец, когда уже ее образ прекратит преследовать его, и в его бессмертной жизни появится новая суть?
Заснуть во второй раз не получается.
8
— Еще вина!
Девушки смеются, барды начинают новую — или ту же? — мелодию, и кто-то принимается танцевать. От мигающего свечного света в борделе всегда начинают болеть глаза. Факелы здесь почему-то не жалуют, особенно в последние недели. То ли разбойников боятся, то ли хозяин экономит.
Хотя какие вообще могут быть разбойнике на острове, где нет ничего, кроме замка и одного единственного города. Нужно быть непроходимым идиотом, чтобы привести сюда свою банду.
— Подлей-ка маркизу, — задорно командует герцог Ветусский, хватая одну из девушек за талию, и она громко взвизгивает, но этот визг быстро тонет в смехе. — А то он у нас заскучал!
Моллитием переводит взгляд на герцога и подпирает голову рукой, указательным пальцем с перстнем упирается почти что в самый висок.
— Отчего же, — отвечает он несколько меланхолично, — я совсем не скучаю, милорд. Всего лишь задумался о разбойниках.
— О разбойниках? — переспрашивает герцог Парвусский. — Нашли же вы место, юноша.
Эта реплика вызывает у Моллитиема тонкую улыбку. Юношей его давно не называли, но герцог всегда хорошо к нему относился. Пожалуй, даже слишком хорошо, если принимать во внимание то, что говорит о герцоге Парвусском отец маркиза.
Герцог Ветусский же пьяно смеется, усаживает девицу себе на колено и тянется за бокалом, чтобы прихлебнуть оттуда вина.
— И что же, — спрашивает он после, — заставило тебя задуматься о разбойниках в такой прекрасный, — его взгляд бесстыдно падает в открытое декольте корсета, и он едва носом туда не клюет, — вечер?