Рассказав кратко историю произошедшего, она с грустью попрощалась. Несколько минут я сидел в задумчивости и глядел на свой белый халат, затем на телефон. Незамтно для самого себя я встал и начал медленно ходить по кабинету. Пройдя много раз мимо страдающих от болезней людей, побывав в самых неуютных отделениях больницы, мне казалось, что я уже приобрёл иммунитет к внезапному сочувствию и сопереживанию. И теперь моё сердце и разум соединившись в одну точку, которую не знает ни одна отрасль медицины, не давали мне покоя и вызывали внутренние тревожные колебания. Еще немного помедлив, я направился в отделение, где лежал Роман. По дороге снова и снова меня охватывало желание отрешиться от происходящего и смотреть на всё, как и прежде, с точки зрения невозмутимой практичности. Это значило, что необходимо в первую очередь поговорить с лечащим врачом, затем заведующим отделения, обратится к главному врачу больницы, в общем, сделать все, что необходимо, чтобы Роману стало легче, а мои тревожные колебания исчезли. Но настырная надежда гнала прямо в палату, утверждая из глубины оптимизма, что когда я войду туда всё будет как и прежде: я поздороваюсь и проговорю с Романом пару добрых часов. Поборов все рациональное, надежда провела меня мимо кабинета заведующего и поставила перед фактом, перед лицом человека в коме, о котором я так много знал прежде, но ничего не знал теперь. Это был, как будто, чужой человек, отделенный от меня закрытыми веками, перевязанной головой, капельницей, белой больничной простыней и, казалось, гробовым молчанием.
Спустя несколько дней состояние Романа не поменялось. Врачи говорили, что он стабильный пациент. Это значило, что его весы жизни и здоровья находятся в равновесии с тем состоянием в котором он прибывает. Всем родным и близким на свои весы придётся уложить ожидание, волнение, слезы. Моё состояние также жаждало, но не получало равновесия. Я посещал друга два раза в день. Он снова становился для меня близким. Мы здоровались за руку, хотя он и был обездвижен, я рассказывал ему какую-нибудь историю и даже спрашивал о чем-нибудь. Я стал воспринимать его как человека изменившего свой образ жизни или как человека, который поменял стиль одежды, прическу, съездил на отдых и приобрел неестественный загар. Как того о котором узнаешь что-то от него самого и удивляешься: «Ты так похудел!», «Ты теперь там работаешь?», «У тебя дети?». В общем, каждый проживал, пусть изменившуюся, но свою жизнь. Бежали недели.
Изменения в нашу жизнь пришли, как это обычно и бывает, неожиданно, и, если можно так сказать, скоропостижно. Роман был выведен из искусственной комы. Из разговора с лечащим врачом я узнал, что некоторые участки его головного мозга, которые отвечали за память, были повреждены. Для полного восстановления необходим был долгий лечебный период, который не гарантировал полного выздоровления. Речь у него также была нарушена. Но я не замедлил с тем, чтобы показаться Роману и узнать у него самого помнит ли он меня. Роман по-прежнему лежал в палате на койке. Но теперь он был похож на того человека, которого я знал прежде. Его внешний вид приобрел тот больничный лоск, который наблюдается у пациентов идущих на поправку. Он порозовел, у него была новая рубашка, он был аккуратно выбрит. На прикроватной тумбочке стояли фрукты и другие полезные продукты в большом количестве, а не та питательная смесь, которую в него вливали через проделанную дырку с трубкой в горле. После непродолжительного рассказа о своих будничных делах, я спросил его помнит ли он меня. К моему нескрываемому восторгу он кивнул головой и произнес мое имя. Но после радости наступила та минута, которая и внесла в наше с ним существование неясность и тревогу. Пришла его супруга и отозвала меня для разговора тет-а-тет.
– Послушай, – сказала она, – хочу с тобой посоветоваться. Дело в том, что я разговаривала с врачами другой больницы, специализированного медицинского центра, показала им снимки и документы. Они сказали, что при такой травме полное послеоперационное восстановление должно произойти в девяноста девяти процентов из ста. Ну, в крайнем случае, через несколько недель после операции. Мы здесь уже несколько месяцев и существенных улучшений ни с памятью, ни с речью. Так ведь еще и с опорно-двигательным проблемы. Может нам поменять учреждение.
Она была встревожена. Я не мог ничего ответить точно и ясно, так как не знал деталей заболевания, тех процедур, которые выполнялись. Да и вообще, через несколько секунд замешательства, теперь уже мой мозг, отключив все радостные события минутной давности, человеческую добропорядочность, через голосовые связки выдал стандартные фразы. Такими я обычно пользовался для того, чтобы успокоить разгневанных родственников и избежать неминуемого конфликта. Далее все произошло совсем не так как я себе это представлял. Немного помолчав мы оба поняли, что есть что-то нездоровое и болезненное в этом разговоре. Затем она добавила: – Представь сколько денег и сил надо на лечение всего этого. Если они сделали плохо операцию, а могли гораздо лучше, или, вообще была допущена какая-нибудь ошибка? Мы вдвоем зашли в палату. Лежавший Роман смотрел то на нас, то по сторонам и много не помнил о том большом новом, противоречивом мире в который он вернулся. Ему предстояло заучивать правила нового существования. Его новая реальность представлялась для меня более полноценной и нормальной и мне трудно было даже предположить, что в ту реальность в которой он был многие годы, где у него есть родные, дети, есть успехи и общие интересы, он мог уже никогда не вернуться.