На следующий день, в своем кабинете, я продолжал испытывать замешательство и не знал как реагировать на слова, произнесенные супругой Романа. Разумеется, мне необходимо было посоветоваться с докторами. Однако, снова к разуму подступило профессиональное сомнение, а логика указывала на то, что нельзя игнорировать даже гипотетический вариант врачебной ошибки. Необходимо было выстроить, с одной стороны, защиту учреждения, с другой – не оставить в беде Романа. Конструкция мне показалось очень простой и ясной, но с явным конфликтом интересов. И в этих интересах ключевой фрагмент – я. Через мгновение было отправлено письмо на адрес «Hippocrates@ya.» следующего содержания: «Здравствуй, мой друг! В очередной раз пишу тебе с болью в сердце. Но боль эта не от болезненности моего организма а от тех терзаний, которые неожиданным образом свалились на мою голову) Необходимо ответить на простой вопрос, на который я самостоятельно ответить не могу. А если бы смог, то пришлось бы сделать выбор, которому необходима мудрая поддержка. Вопрос. В конфликте интересов между лечебным учреждением и пациентом, которым является мой добрый, старый друг, какую позицию или, если уж на то вышло, какую сторону избрать?».
Ответ пришел через минуту: «Конфликта может и не быть, если стороны договорятся. Ну, во-первых, проведи независимую, тайную экспертизу из которой пойми, как обстоит дело на самом деле. Во-вторых, соберитесь всеми сторонами, включая руководство учреждения, и договоритесь. Если договоренность будет достигнута, то это победа и в конфликте, и головной боли будет меньше) Всегда пожалуйста!».
Рационализм моего советника подкрепил во мне уверенность в возможности соединить несоединяемое и, таким образом, сохранить своё душевное спокойствие. Незамедлительно я позвонил супруге Романа с целью выяснения настроений стороны, к которой примкнула и часть и меня самого. К сожалению ситуация не улучшилась, а только усугубилась. Мне было сказано, что вопрос решен окончательно и Романа переведут в другое лечебное заведение уже завтра, а с моим учреждениям будут решать вопрос через суд и требовать компенсаций. Я не мог ничего сказать во поводу возможности договориться, так как не знал ничего наверняка, а предположив договор, косвенно признал бы вину больницы и свое слабое положение в защите. В общем мое состояние погрузилось в еще большее недоумение, к которому присоединились растерянность и гнев. Маятник уверенности в себе вдруг качнулся в ту сторону где необходимо было действовать решительно. Но, к сожалению, я не знал как. Нужно было написать «Hippoсrates@ya». Но не было понимания, что именно писать, какие вопросы задавать. Очевидным было только то, что писать требовалось, было необходимо. Это было не вопросом выбора, это было каким угодно требованием реальности. Долго проясняя детали собственного отношения к происходящему, я глядел на ускользающие минуты. Пальцы автоматически то набирали, то стирали очередное послание. Менялись мысли, слова, знаки препинания. В один миг мне показалось, что это письмо пораженческое, несвоевременное. Но чувство неиссякаемого оптимизма упорно тыкало в лоб своим толстеньким diabetes пальчиком, то и дело подмигивало и улыбалось.
В конце концов, оставив все, я налил себе чашку ароматного Пуэра, взял небольшую плитку горького шоколада и стал ждать спокойствия.
Вскоре Романа перевезли в другую больницу. Прошло несколько дней, в которые мне некогда было даже вспомнить о сложившейся ситуации. Претензий со стороны родственников в письменном виде не поступало. Моя совесть немного успокоилась и заплыла рабочей суетой, наполненной в перерывах чаем и конфетами. Оставалась слегка повышенная температура у тревоги, которую я ощущал в каком-то будущем времени. В настоящем все складывалось более чем удачно. Мои два дела по имущественным вопросам завершились успешно. Дело о возврате денежных средств также подходило к решению в нашу пользу. Можно было бы немного расслабиться и заняться собственными интересами по обустройству кабинета, например. Но, через день позвонила супруга Романа и предложила встретиться в рабочей обстановке. Она сказала, что считает правильным, сначала, обсудить со мной перспективы судебного процесса, а затем уже принимать какое-то решение. К моему удивлению, мое психологическое состояние уже было готово к подобному повороту событий и даже, как будто, ожидало его. Я, как и обычно в таких ситуациях, предложил переговорить в своем кабинете. Через пару часов мы встретились около входа в здание. По дороге обсуждали здоровье Романа, его процедуры и то, что ему удалось вспомнить из прошлой жизни. В этот момент меня вновь посетило странное чувство раздвоенности себя. С одной стороны, мне действительно было не безразлично здоровье Романа. Но с другой я поймал себя на мысли, что мои вопросы выстраиваются в такую последовательность, при которой я, непременно, должен сделать вывод о решительности оппонента, о его готовности продолжать процесс. Мы сели рядом со стеклянным столом: она в мягкое кресло, я на свое, которое, не без труда, вытянул из-за стола. Её звали Екатерина. Мы никогда раньше не виделись, хотя знали друг о друге. Во всей её стройности, вытянутом худом лице, аккуратной короткой прическе, скромном, но ярко расписанном платье, в сладковато-цветочном аромате perfume невозможно было найти или угадать не только женщину средних лет, но страдания и переживания. И я снова сделал запись в своем внутреннем дневнике юриста о том, что этот человек решительный и стойкий. Однако, как только она заговорила, моя профессиональная надменность, стала падать, как листы зеленого чая, мною высыпаемые в заварник. Она говорила о страхе, который испытывает думая о том, что Роман останется инвалидом на всю жизнь, о том где брать деньги, чтобы проходить реабилитационные процедуры, об их, еще маленькой, дочери, которая вырастит и никогда не узнает того отца, которого могла бы знать. Она говорила и её глаза , как мною заливаемый кипятком чай, наполнялись горячими слезами.