========== Вечернее ==========
Лена упрямо молчала всю дорогу, не заговорила, даже когда очутились на месте. Но Роме было достаточно того, что она хотя бы не швырнула эти пресловутые путевки ему в лицо, а за полчаса до выезда все-таки побросала в сумку кое-какие вещи и направилась за ним — все в том же ледяном молчании, которое царило у них дома которую неделю.
Гребаную-которую-неделю. Невесть который по счету день, с каждым из которых она отдалялась все больше, а возникшая трещина только росла, разрастаясь до размеров настоящей пропасти. Супружескую кровать заменил диван в гостиной, разговоры за ужином — бормотание телевизора, а Ленка, его родная, привычная Ленка, враз стала чужой. Савицкий никогда не шарил во всей этой белиберде — отношения, привязанности, улаживание конфликтов… И уж тем более не умел, не знал, не понимал, как вернуть все в привычное русло, наладить отношения, какие найти слова. Это Пашка, мастерски умея пудрить девчонкам мозги, мог бы легко и непринужденно загладить вину, наплести с три короба, вывезти на обаянии и умении обращаться с прекрасным полом. А Рома, не имея ни того, ни другого, совершенно не понимал, что из себя представляет сложный, неподвластный логике механизм под названием “женщина” — не так уж и много женщин было в его жизни. После того, как сбежала его первая жена, которой в итоге оказались не нужны ни муж, ни родной сын, Савицкий решил, что вся эта хрень уж точно не для него. У него остался сын, работа, надежный напарник и друг в одном лице да несколько ничего не значащих связей. А потом появилась Лена, и, сам не понимая как, сдержанный сухарь Савицкий постепенно влип по полной… Конечно, у Лены были свои заморочки, а у какой женщины их нет? Но в ней Рома нашел все, что ему было нужно, все, чего ему не хватало многие годы. И, глядя как друг Ткачев одну за другой меняет девиц в своей постели, только усмехался: и в чем смысл подобного “калейдоскопа”?
Он никогда не задумывался над тем, что может потерять Лену: за эти годы она стала частью его жизни, нужной, неотъемлемой частью, без которой все будет совсем не так, неправильно, бесцветно и пусто — он отчетливо это понял, когда ей чудом удалось избежать смерти от рук тех уродов-грабителей, но желание защитить, помноженное на страх перед непоправимым, и невольные последствия этого только сильнее оттолкнули Лену, никак не желавшую понять очевидное: он всего лишь боялся ее потерять…
***
— Я тебя, кажется, еще в прошлый раз предупреждала, чтобы ты не приближался к моему сыну?
— К нашему сыну, Ир. — Несмотря на бегающий взгляд, вид у Игоря был вполне уверенный, и от этого нахальства, от откровенности наглого вранья, от насквозь пропитанных пафосной фальшью слов внутри поднялась неуправляемая, жгучая волна удушливого гнева.
— К моему сыну, — с нажимом повторила Ирина. В недобро сузившихся зрачках полыхнула с трудом сдерживаемая ярость. — Ты к Саше не имеешь никакого отношения, ты понял меня — ни-ка-ко-го!
— Ир, конечно, у тебя есть повод на меня злиться… — сдуваясь, замямлил Игорь.
— Что? Повод злиться? Да у меня этих поводов!.. Тебе с какого начать?
— Да пойми ты, я хочу все исправить! Хоть раз ты можешь выслушать меня спокойно?
— Один раз я тебя уже выслушала, — на удивление ровным, словно застывшим тоном ответила Зимина. — Тогда, семнадцать лет назад, помнишь? Когда ты прямым текстом заявил, что тебе не нужна ни я, ни ребенок, и лучше всего будет сделать аборт. Помнишь такое?
— Ир, я…
— Я все сказала. Ты не будешь видеться с Сашей. А полезешь — пожалеешь. А теперь пошел вон, — устало, без какого-либо выражения отчеканила Ира и захлопнула дверь. — Ублюдок, — припечатала яростно, в бессильной злости сжимая пальцы.
— Ирин Сергевна, все в порядке? — Паше хватило одного взгляда, чтобы понять, что начальница на взводе. Не просто недовольна, раздражена, сердита, а в самом настоящем бешенстве. Такой он видел Зимину впервые.
— В полном, — бросила Ирина Сергеевна, с грохотом выдвигая стул. Потянулась к чайнику, и Ткачев заметил, что пальцы у нее дрожат.
— Помощь нужна? — вырвалось раньше, чем Паша успел себя остановить: куда-ты-блин-лезешь, кто-тебя-просит, какое-твое-вообще-дело. Но Зимина, как ни странно, отреагировала спокойно.
— Все нормально, Паш. Ты сделал, что я просила?
— Да, вот, — Ткачев, опомнившись, протянул начальнице внушительную папку. — Здесь все, что получилось нарыть на Пименова, на его бизнес, плюс дела по отравившимся его долбаной “продукцией”.
— Хорошо, — рассеянно откликнулась Ирина Сергеевна, листая бумаги.
— И что мы с этим делать будем?
— С этим пока ничего. А вот производство этого недоделанного бизнесмена надо хотя бы притормозить, — отозвалась Ира, откладывая папку и устало потянувшись. Паша отметил и какое-то болезненное напряжение в каждом движении, и утомленность в поникших плечах, и разливавшуюся по лицу нездоровую бледность. Вспомнил, как начальница бушевала из-за новой череды проверок и накосячивших сотрудников, как несколько дней почти не выходила из кабинета, наводя порядок в документации — после ее отсутствия в отделе пришлось подчищать очень многое.
— Понял, будет сделано, — кивнул Ткачев, не двигаясь с места. Понимал, что разговор подошел к логическому завершению, что, получив установку, должен вежливо попрощаться и уйти — из этой квартиры, от этой женщины. Это было бы нормально, естественно, привычно, в отличие от странной необъяснимо-тянущей боли, вдруг разгоревшейся внутри, пока смотрел на неверные, словно отяжелевшие движения, когда Ирина Сергеевна поднималась со стула, на худенькую спину в тонкой свободной рубашке, когда начальница убирала в мойку опустевшие чашки. Смотрел и сам себя не понимал. Он должен был валить куда подальше, не оглядываясь, еще тогда, узнав переворотившую душу истину, и это было бы самым адекватным и правильным, а вместо этого он не только остался в отделе, не только помог ей вернуться, не только по-прежнему готов мчаться выполнять любое ее приказание — он еще и торчит почти каждый вечер в ее квартире, оправдываясь это-просто-по-делу откровенно хилыми объяснениями.
Какого хера с тобой происходит, Ткачев?
Ножки стула царапнули по полу с неожиданно громким скрежетом, когда Паша встал из-за стола, заметив вырвавшийся у начальницы облегченный вздох и криво усмехнувшись.
Да ей же не терпится отделаться от тебя, идиот.
Просто бросить отработанно-выверенное спокойнойночиИринСергевна, развернуться и скрыться в коридоре. Гребаный отрепетированно-заученный сценарий, от которого сводит скулы.
И это ведь правильно?
Она ничего тебе не должна, ты ей — тем более.
Тогда откуда это мучительно-выворачивающее ощущение, как будто раскаленные жернова все внутри перемалывают? Откуда этот жгучий ком заледеневшей горечи на подступах к горлу, стоит только взглянуть на выцветше-рыжие пряди, нездорово-серое лицо, устало опущенные плечи?
Развернуться. Уйти. Это ведь естественно. Этого ведь она ждет.
— Ткачев?!
В потемневше-карих — жаркая, возмущенно-ошарашенная почти-что-паника. Не ожидала. Хотя ты и сам от себя не ожидал.
— Ирин Сергевна, ну что вы так напрягаетесь, — слабо мазнувшая по губам улыбка, в которой растерянности не меньше, чем в неотступном, впившемся в его лицо взгляде. — Не в постель же я вас тащу.
Скинуть его бесцеремонно устроенные на плечах руки. Бросить что-то ехидно-отрезвляюще-резкое и указать на дверь.
Это ведь правильно?
Только мягко касающиеся ладони такие уверенно-сильные, такие ненавязчиво-теплые, что хочется только сильнее прижаться, расслабленно прикрыть глаза, наконец почувствовать, как уходит давящее, болезненное утомление, напряжение, сковавшее каждую мышцу.
— Вы просто устали. Вы почти не вылазите из кабинета, зарывшись в бумажки. Вы не ходите пешком, потому что на машине быстрее, а вечером уже не остается сил на прогулки. Вы плохо спите, потому что по ночам вместо отдыха прокручиваете в голове очередные неприятности и не можете уснуть. Вы давно разучились думать о чем-нибудь другом, кроме работы и решения проблем. Не можете и не хотите думать о чем-нибудь другом. Вы даже сами не замечаете, что добиваете себя этой работой, физически в том числе.