Бывшие охотницы осторожно повторили мои действия, стараясь не провоцировать волков. Но стоило натянуть тетиву и прицелиться в одного из хищников, как тут же животные сорвались со своих мест, нападая на наш отряд. Стрелы градом посыпались в мохнатые шкуры, окрашивая их в бордовый цвет. Стража, удерживая одной рукой факелы, другой рубила волков мечами. Сквозь шум бури, пробивались рык и визг раненных животных, крики укушенных людей и звон металла. При таком ветре и снегопаде сложно было попадать в цель с первого раза. В наших краях обычно мы не выходили на промысел при такой метели. И, тем не менее, невзирая на все препятствия, стрелы поразили большинство зверей, заставив нескольких выживших спасаться бегством.
Тяжело дыша, опустила лук вниз, осматривая поле боя. Свежий, девственно белый снег покрывали пятна алой крови и тела мёртвых животных, оскверняя его чистоту. Широко раскрытые в ярости красно-оранжевые глаза остекленели, смотря теперь словно сквозь наш мир, узрев обратную сторону жизни. Метель засыпала их снежным покрывалом, убаюкивая навечно и стирая следы жестокости с поверхности поля. Кровь в висках всё еще шумела, разгоряченная опасностью и страхом. Впервые, убивая другое существо, мной руководили адреналин и страх, а не вина. Но и она уже прокладывала дорогу к моему сердцу, расползаясь по телу едким дымом.
Глава 3(2)
Я не любила убивать живых существ. Каждое мёртвое тело подстреленного кем-то зайца или перепела пробуждало во мне отторжение. Всё, о чем я думала, отправляясь на охоту, это как можно избежать жестокости. Но закон наших земель не позволял уклоняться от своих обязанностей. До достижения пятилетнего возраста, старейшины наблюдали за детьми, за их способностями. И выявив самую сильную из сторон развития, определяли дальнейшую роль ребенка, которую предстояло играть в жизни деревни до самого последнего дня его жизни.
С самых ранних лет я была неразлучна с луком, попадая в дальние цели без промаха. Ни для кого не оставалось сомнений, кем именно я должна стать.И начиная с детства, взрослые охотники брали меня вместе с другими учениками с собой в лес, превращая в идеальных добытчиков. Но уже тогда убийства вызывали во мне протест. Я не хотела причинять боль другим. Найдя раненного зверя, я выхаживала его, а не стремилась добить и принести трофей в деревню. Я помогала им обрести здоровье, отпускала на свободу и делала так до тех пор, пока меня не поймали за пренебрежением собственными обязанностями. Люди стали замечать, что моей добычи всегда оказывалось меньше, чем у других охотников. Для самого меткого стрелка это казалось не просто странным, а непростительным. Слишком многие верили в мои силы, зная о таланте лучника, и слишком многие хотели, чтобы я оправдала их веру в мои силы. И как-то раз один из старших охотников увидел, как вместо того, чтобы выслеживать жертву, я подбирала раненных другими лучниками животных, которых могла еще спасти, и прятала в лесном укрытии, залечивая раны. Тогда-то все и вскрылось.
Вызванная на совет старейшин, я призналась в уклонении от предназначенной для меня работы. Как и в презрении к убийствам в целом. На вопрос, чем именно я хотела бы заниматься, ответила – врачеванием животных, что вызвало лишь дикий смех и волну негодования, разнесшуюся по селу как ураган. Мне была дана неделя на раскаяние и возвращение к прямым обязанностям. Но моё решение невозможно было изменить. Непреклонность у нас редко приветствовалась как что-то хорошее. Только если речь не шла о благе общества и приверженности взглядам старейшин. Поэтому им не осталось ничего другого, как пометить меня, поставив клеймо со знаком заблудшей души.
Остальные девушки в караване, как и я, носили эту метку. Но каждая заслужила этот знак отличия за свои проступки. Кто-то не мог родить ребенка, но при этом был готов на всё, чтобы работать во благо общины, и, тем не менее, судьба оказалась предрешена. Другая девушка отличалась от остальных легкостью характера и странными суждениями о нашем укладе жизни, поставив под сомнение авторитет старейшин. Третья была поймана на ложе с чужим супругом, от четвертой отказался муж, заявив, что она ведьма, приворожившая его, а он всю свою жизнь любил другую, лишив при этом троих детей родной матери. Пятая оказалась слишком красива, шестая слишком глупа и не способна выполнять никакую работу надлежащим образом, седьмая больна, восьмая не умела разговаривать, девятая танцевала так, что мужчины не сводили с неё глаз, вожделея, а стряпня десятой спровоцировала кишечное расстройство у целого рода.