В среду вечером сидела за компьютером, дописывала третью книгу. На осенних каникулах, скорее всего ее закончу. Домой пришли родители. Хмурые как небо перед грозой. Молча переоделись, а потом отец позвал:
– Алиса зайди в комнату, разговор есть.
Удивительная вещь интонация, если уметь ей пользоваться. Отец этим навыком обладал в совершенстве. По одному только слову можно было понять: доволен он, зол или переживает. Я тотчас же вспомнила все свои прегрешения за последний месяц, проанализировала их, взвесила, и поняла, что ни одно из них даже близко не дотягивает до вот этого металла в голосе. Ладно, послушаем сначала в чем меня обвиняют.
– Алиса, ты нам ничего не хочешь рассказать? – преувеличенно спокойно спросил родитель.
– Нет.
– А если подумать?
А если подумать, то тем более нет.
– Пап, что случилось? – Ответила я вопросом на вопрос, тянем время и разбираемся за что пуля летит.
– Это ты мне скажи, – О лёд в голосе можно было порезаться.
Тут я начала закипать. Ага, сейчас я начну вспоминать все свои косяки от выпавшей из рукава куртки и валяющейся шапки – до без спроса ушитых джинс.
– Папа, если ты чем-то не доволен, скажи мне. Не чего вокруг да около ходить. Я никакой вины за собой не ощущаю.
Мама, сидящая на диване, как-то сдавлено ахнула. Отец побелел. Вот интересно, зачем себя так накручивать? Что бы инфаркт получить к пятидесяти годам?
– Алиса, лучше сама сознайся! – Ага, как говорил мой супруг: «Чистосердечное признание прямой путь на скамью подсудимых».
– В чем? – все же постаралась спокойно спросить. Интересно долго будет продолжаться этот словесный пинг-понг.
– Ладно, не хочешь по-хорошему, спрошу прямо: объясни мне пожалуйста почему в школу пришел запрос из милиции на твое личное дело и характеристику вместе с делами трех уголовников?
– Понятия не имею, – честно рассмеялась я. Фух! А то уже накрутить себя успела. Вдруг о моих катаниях стало известно.
– Не ври мне! – рявкнул отец. И тут мое терпение лопнуло. Ну отвыкла я от такого общения. Ладно, надеваем маску профессионального юриста, мило улыбаемся, и гнем свою линию. Ох, как я отвыкла в домашних условиях подобные баталии проводить, но я не маленькая девочка, плакать и оправдываться не буду.
– Не знаю отец, что Вам сказали в школе, но я не имею ни малейшего понятия по какой причине сделан запрос из ОПДН. Может быть по ошибке. Я так понимаю инспектор Вас на беседу не вызвала? Но тогда по какой причине Вы меня причислили к организованной преступной группировке? У меня имелись приводы? Беседы о недопустимости бродяжничества? У меня не полная семья или прогулы школы? Нет? Раз так, то дальнейшая наша с Вами беседа на эту тему только в присутствии инспектора по делам не совершеннолетних.
– Не смей разговаривать со мной таким тоном! – взревел отец не ожидавший такой отповеди. Честно говоря, я сама не ожидала от себя ни перехода на «вы», ни сарказма в голосе.
– Каким? Я лишь высказала в слух Ваши личные опасения. Совершенно не обоснованные, между прочим. – Понимала, что перегнула палку, но лучше сразу дать понять, что я выросла и разговаривать с собой в таком тоне не позволю. Пусть начинают меня считать за полноценную семейную единицу.
В комнате стало тесно, и тихо. Злость отступила, накатилась апатия. Как же я хочу жить одна. Как же я отвыкла от кого-то завесить. Не может быть доверия, пока у одной стороны подчиненное положение: из-за статуса или возраста не важно.
Тишину в комнате никто не смел прервать. Поэтому, я закончила разговор:
– Ужин на столе, если других вопросов нет, то я пошла делать уроки.
– Ты будешь есть с нами, – процедил отец.
– Я уже поела без вас, – напрямую соврала я, и заметив, что мама подскакивает к отцу, ушла в свою комнату.
Самая частая моя реакция после пережитого волнения – это полное, спокойствие и опустошение. Истерить я разучилась много лет назад. Мозг и чувства отключаются, наступает тихое опустошение. Закрыла глаза, и мысленно убрала свою обиду в шкатулку. Был бы у меня свой психолог, настучал бы, наверное, по голове, за то, что прячу проблемы, а не разбираюсь с ними. Хотя чего тут разбираться? На родителей не обижаются и точка.